Понятие псевдоинформации в современном мировом информационном пространстве

Введение

В современном обществе растет интерес и обеспокоенность по поводу распространения псевдоинформации. В некоторых случаях псевдоинформация может быть не более чем безобидной пародией или беззаботной шуткой. Однако, как показали недавние исследования, псевдоинформация (сфабрикованная или неточная информация) во время различных событий или кризисов может иметь серьёзные пагубные последствия. На индивидуальном уровне дезинформация может влиять на установки и принятие решений [1]; на общественном уровне она может подорвать процесс разработки общественно значимых решений и поставить под угрозу социальное благополучие граждан [2; 62, с. 1-11]. Учитывая её актуальность и потенциальное воздействие, псевдоинформация как явление порождает сложные общественные дискуссии. Одним из следствий ажиотажа вокруг псевдоинформации являются несоответствия и противоречия в определении дезинформации как понятия.

Одним из факторов, способствующих развитию этой проблемы, является наличие многочисленных связанных концептуальных «кузенов» или «концептуальных предшественников» [3, с. 1-7; 4, с. 1781-1801]. Некоторые из этих связанных терминов устоялись, например, пропаганда, слухи, теории заговора, «фейковые новости» и т. д. Были предприняты научные усилия для определения концептуальных границ между этими терминами, например, путем анализа контекста их возникновения, содержания и функций [5, с. 19-35; 6, с. 1321-1343]. Например, слух обычно относится к непроверенной информации, которая появляется, когда заслуживающей доверия или официальной информации не хватает [5, с. 19-35; 7, с. 61-81]. Теории заговора, с другой стороны, объясняют события или явления, ссылаясь на махинации влиятельных групп или тайных обществ [8, с. 109-126; 9, с. 3-35]. Пропаганду можно понимать как распространение информации, часто предвзятой или вводящей в заблуждение, с целью манипулирования целевой аудиторией [2, 10]. В рамках данной статьи не ставится задача дать «авторитетную» рамку для разграничения этих терминов, но признаётся взаимосвязь между научными исследованиями этих концепций, и поэтому рассматривается не только специфическое концептуальное развитие «псевдоинформации», но и теоретические работы из широкого круга литературы, в которых исследуются различные проявления феномена псевдоинформации [71].

Как предупреждает К. В. Андерсон [3, с. 1-7], современные научные исследования псевдоинформации должны стремиться к более тесному взаимодействию со своими концептуальными предшественниками (например, пропагандой или теориями заговора), для того чтобы усилить артикуляцию их теоретической и практической значимости. Для синтеза и взаимодействия со смежной литературой в данной статье принят комплексный подход к понятию «псевдоинформация», которое используется в качестве всеобъемлющей структуры, охватывающей различные проявления этого феномена. Важно отметить, что понимание псевдоинформации, как обобщающего термина для потенциально ложной информации, в настоящее время является предметом дискуссии.

Определение псевдоинформации

Концепция псевдоинформации имеет глубокие исторические корни. На протяжении различных эпох, от древних цивилизаций до современной цифровой эпохи, псевдоинформация неизменно влияла на человеческое общение. Как искажение фактов в устном повествовании допечатных обществ [11, с. 5-9], так и современные цифровые информационные войны, ведущиеся между государствами [12]. В академических исследованиях две мировые войны сыграли ключевую роль в формировании ранних исследований вокруг этой темы. После Первой мировой войны научные исследования в области пропаганды анализировали методы, применявшиеся во время войны, и их общественное влияние [13; 14, с. 627-631]. Эпоха после Второй мировой войны стала свидетелем повышенного внимания к научным исследованиям слухов, признавая их значительное влияние на формирование общественного восприятия и отношения к военным усилиям. Этот феномен привлёк особое внимание в области социальной психологии, поскольку исследователи стремились глубже понять психологические процессы, связанные с распространением слухов [7, с. 61-81]. С конца 20-го века развитие информационно-коммуникационных технологий значительно ускорило современные исследования псевдоинформации. В рамках этой бурно развивающейся области учёные приложили значительные усилия для изучения сложной роли цифровых коммуникационных технологий в формировании многогранного ландшафта псевдоинформации [15, с. 423-443; 16; 17, с. 848-870].

Несмотря на давнюю историю и быстро растущий объём литературы, посвящённой псевдоинформации, вопрос о том, что такое псевдоинформация, остаётся предметом научных дискуссий. Рассмотрим примеры того, как псевдоинформация концептуализировалась и описывалась ранее.

Псевдоинформация – это «утверждение, которое противоречит общепринятому пониманию проверяемых фактов или искажает его» [18].

Псевдоинформация – это «непреднамеренно распространенная, неточная информация» [10].

«Псевдоинформация – это ложная информация» [19, с. 976-989].

«Информирование не требует правды, и информация не обязательно должна быть правдивой; но псевдоинформирование требует лжи, и псевдоинформация должна быть ложной» [20, с. 127-150].

Псевдоинформация – это «информация, неточность которой непреднамеренна» [21, с. 1-20].

Псевдоинформация включает в себя «утверждения, которые не пользуются всеобщим или почти всеобщим консенсусом как истинные в определенный момент времени на основе доказательств» [22, с. 372-375].

Как показывают эти примеры, важнейшей определяющей характеристикой псевдоинформации является её ложность и неточность. В то же время возникают разногласия по поводу того, квалифицируется ли псевдоинформация как информация или же псевдоинформация должна быть непреднамеренной. Рассмотрим примеры научных дискуссий по этим концептуальным элементам.

Информативность

Чтобы понять, что такое «псевдоинформация», важно проанализировать её в контексте «информации». В литературе по теории информации и философии информации соотношение между ложностью и информативностью, а также дихотомия между информацией и псевдоинформацией остаются спорными темами. Связанным с этим является вопрос о том, является ли псевдоинформация информативной и следует ли ее вообще классифицировать как информацию. В кибернетике и математической теории информации информативность сообщения измеряется энтропией, или его способностью уменьшать неопределённость [23, с. 379-423]. В этом контексте псевдоинформация рассматривается как шум или ошибка, возникающая при передаче, и как таковая она не имеет информативной ценности. В сфере философии псевдоинформация также часто игнорируется как достоверная форма информации. Например, в книге «Философия информации» Лучано Флориди рассуждает о том, что только информация значима, правдива и имеет ценность для принятия решений, и в этом случае дезинформация вообще не может считаться информацией. Эта точка зрения перекликается с теориями информации философов Дрецке и Грайса, которые также предполагают, что информация должна включать в себя правдивость и информативность, и что, следовательно, дезинформация не может рассматриваться как форма информации.

Другие исследователи предложили более всеобъемлющую концепцию, которая рассматривает информацию как нейтральную с точки зрения этики, это означает, что определение информации не зависит от ее истинностной ценности. Например, согласно Фоксу, «информация не требует правды, и информация не обязательно должна быть правдивой. Но псевдоинформация требует лжи, и псевдоинформация должна быть ложной». В соответствии с такой перспективой, информация не обязательно правдива, а ложная или неточная информация может быть информативной. Скотт Лэш опровергает это, утверждая, что не столько ложная информация может быть информативной, сколько даже фактическая информация может быть иррациональной, поскольку современное восприятие информации представляет собой «неконтролируемые байты информации», которые сопровождают «информационные перегрузки, псевдоинформацию, дезинформационно-неконтролируемую информацию».

Признание наличия у псевдоинформации информативности имеет значительные последствия для эмпирических исследований, так как способствует переходу от научного реализма к более гуманитарному и культуроцентричному подходу к изучению (псевдо)информации [24]. Вместо того чтобы рассматривать информативность как качество, существующее где-то вне нас и ожидающее своего измерения, важно понимать, что значение и информативность неразрывно вплетены в культурную ткань человеческого общения. Как утверждают Торсон и его коллеги [25, с. 289-294], «дезинформация возникает как функция структуры систем, человеческой подверженности ошибкам и человеческих информационных потребностей». Информация без истинностной ценности может иметь важные социальные функции, например, помогать людям справляться с неопределенностью и кризисами [5, с. 19-35]. Признание информативности у псевдоинформации направляет наше внимание на «информационно-агентный» аспект псевдоинформации [3, с. 1-7]. Или, другими словами, вместо того чтобы сводить псевдоинформацию к необоснованной лжи, исследователи могут тщательно изучить причины и последствия распространения псевдоинформации. Эта перспектива становится всё более важной для исследований в области медиа и коммуникации. Как отмечает Джильетто, «сосредоточение внимания на «информативности» ложной информации позволяет нам использовать исследования в области журналистики и литературу по обмену информацией в цифровой среде, чтобы также обсудить, как многочисленные участники гибридной медиа-системы выносят суждения и принимают решения, сталкиваясь с ложной информацией».

Преднамеренность

Ещё одним спорным аспектом определения псевдоинформации является преднамеренность. В современных исследованиях понятие «псевдоинформация» часто ассоциируется с понятием «дезинформация». Взаимосвязь между этими двумя понятиями основана на намерении ввести в заблуждение. Согласно общепринятым определениям [21, с. 1-20], дезинформация относится к информации, предназначенной для обмана. Однако относительно взаимосвязи между псевдоинформацией и дезинформацией существуют два суждения. Одна группа считает псевдоинформацию и дезинформацию взаимоисключающими и параллельными понятиями. Соответственно, псевдоинформация понимается как непреднамеренная или «честная ошибка». Сторонники другой точки зрения предлагают нейтральное по отношению к намерениям определение: псевдоинформация может быть непреднамеренной, но не обязательно. В соответствии с этой точкой зрения, дезинформация является частью псевдоинформации [10; 18; 26, с. 98-111].

Концептуальный вопрос о том, должна ли преднамеренность быть частью определения псевдоинформации, остаётся дискуссионным. Однако, с практической точки зрения, большинству эмпирических исследований псевдоинформации может быть полезно использовать нейтральное по отношению к намерениям определения (т. е. псевдоинформация не обязательно должна быть непреднамеренной). Следование узкому определению псевдоинформации, как исключительно непреднамеренной, может исподволь исключить интересные случаи, поскольку установление намеренности участников распространения псевдоинформации может оказаться очень сложной задачей. Существует лишь несколько случаев, когда исследователи могут (с относительной уверенностью) утверждать о намеренности источника фальсифицировать информацию.

Ложь

Несмотря на разногласия по поводу определения псевдоинформации, обсуждавшиеся выше, одним из общепринятых концептуальных элементов псевдоинформации является её ложность. Исследователи в различных областях оперируют и различными теоретическими основами «ложности» и «неточности» информации. Например, в классической математической теории информации неточность связана с соотношением шумов при передаче сигнала [23, с. 379-423]. В других областях социальных и гуманитарных наук ложность и неточность в основном обсуждаются на семантическом уровне. Семантическая ложность связана с утверждениями об истинности, но вопрос о том, можно ли установить истину и как это сделать, долгое время был предметом споров в разных дисциплинах. Ориентируясь на литературу по псевдоинформации, можно выделить два подхода к ложности, ложность определяют как свойство и ложность, как процесс.

Первый подход подчеркивает существенный аспект ложности и использует его как свойство (псевдо) информации, которое может быть обнаружено и измерено. Также были предложены важные рамки для выявления и классификации лжи [27; 28, с. 1-7; 29]. Однако стоит отметить, что такая операционализация лжи требует использования определенного рода «основополагающей истины» в качестве отправной точки, которая часто устанавливается в ходе исследований путем выявления наилучших имеющихся доказательств и консенсуса экспертов [30, с. 303-330; 31, с. 136-144; 32, с. 674-698]. Возможность выявления наилучших имеющихся фактических данных и мнений экспертов варьируется от темы к теме. Например, утверждения, которые подвергаются тщательному анализу в ходе современных политических дискуссий, редко можно оспорить. Как утверждают Куклински [65, с. 143-154] и его коллеги, фактические утверждения, касающиеся государственной политики, возникают в ходе политического процесса, а не существуют до него. Однако важно отметить, что такое понимание политических фактов не должно быть неверно истолковано как относительность истины или эпистемологический скептицизм. Вместо этого оно служит напоминанием о необходимости проявлять осторожность при рассмотрении политических заявлений в ситуациях, когда факты не являются такими уж черно-белыми. Утверждения о научной достоверности также могут быть трудноопределимы. Как показала пандемия COVID-19, во время быстро развивающихся событий научные доказательства могут быть скудными, и консенсус экспертов меняется [69]. Ввиду изменчивости научных данных [34, с. 112-123] оценка их истинности должна производиться в определенный момент времени [26, с. 98-111; 32, с. 674-698].

Теоретизирование Фуко о режиме истины [60] проливает свет на важность дискурса и оспаривания власти в формировании того, как и почему определенная информация легитимируется как «истина», в то время как другая санкционируется как «ложь». С одной стороны, мы признаем, что постмодернистская невозможность истины или полный отказ от объективной истины имеют ограниченную ценность для многих исследовательских программ в области современных исследований псевдоинформации. Например, исследовательские усилия по разработке стратегий разоблачения, обнаружению дезинформации и пониманию ее последствий требуют целенаправленной оценки и анализа, основанного на фактических данных, с целью проведения различия между точной информацией и ложью. С другой стороны, актуально и предостережение Марреса [15, с. 423-443] относительно рисков, связанных с нормативным разграничением псевдоинформации, при этом можно утверждать, что возможен продуктивный теоретический подход, подчеркивающий спорные аспекты дихотомии «ложь/истина». Это стимулирует нестандартный подход и привлекает больше внимания к технологическим и социальным условиям, в которых появляется проблемная информация. В современном онлайн-пространстве на проверку достоверности и отбор данных влияют конкурирующие интересы онлайн-сообществ, занимающихся знаниями, а также противоречивые субъективные взгляды людей и других субъектов. В последние годы наблюдается растущая тенденция к инструментализации терминологии, связанной с прсевдоинформацией, в качестве риторического оружия [35, с. 1323-1343].

Проблемы от псевдоинформации

Обсудив, как учёные определяют псевдоинформацию, рассмотрим, как учёные определяют проблемы от псевдоинформации. Проанализировав значительный объем литературы, рассмотрим некоторые из способов, с помощью которых ученые выявили основную проблему, вызывающую озабоченность в связи наличием и воздействием псевдоинформацией. Под проблемой от псевдоинформации не обязательно подразумевать истоки или коренные причины псевдоинформации, а скорее доминирующий фактор, который превращает псевдоинформацию в общественную проблему. Для наглядности разделим их на три категории: проблемы от аудитории, проблемы от посредников и проблемы от производителей псевдоинформации. Эти три аспекта в широком смысле представляют три ключевых момента в жизненном цикле псевдоинформации: соответствие категориям производства, передачи и приема. Эти три переменные также представляют собой первые три переменные, предложенные Чедвиком и Стэньером [36, с. 1-24] в их типологии из десяти переменных для изучения обмана: атрибуты и действия субъектов, вводящих в заблуждение, факторы медийно-технологического дизайна и их возможности для формирования отношения и действий, а также атрибуты и действия обманутых [72, с. 297-320]. Тем не менее, можно утверждать, что каждая из оставшихся семи переменных может быть связана с одной из этих трех или с взаимодействием между ними: например, “подрыв социальных интересов обманутых” – это измерение аудитории, в то время как «доверие к источнику и сообщению» зависит от взаимодействия между всеми тремя.

Хотя некоторые исследования могут быть в большей степени посвящены конкретному понятию псевдоинформации, нет оснований полагать, что какое-либо из них является взаимоисключающим. Концепция Филлипса и Милнера [37], призывает к более экологичному пониманию, признающему разнообразие факторов, формирующих проблемы псевдоинформации. Однако классификация некоторых ключевых первопричин может помочь лучше выявлять и направлять потенциальные меры вмешательства.

Псевдоинформация, как проблема от аудитории

Многие считают, что проблемы от псевдоинформации связаны с недостатками или особенностями поведения аудитории. Исследователи выделяют как минимум четыре различные коренные причины принятия псевдоинформации в аудитории.

Невнимательность

Недавние экспериментальные и наблюдательные исследования показали, что во многих случаях люди делятся ложью и потенциально верят ей в основном из-за невнимательности или небрежности [38, с. 388-402]. Мы все ежедневно сталкиваемся и поглощаем огромное количество контента, большую часть которого мы не анализируем критически. Вместо этого мы часто полагаемся на простую эвристику для его оценки [61]. В некотором смысле этот подход перекликается с частыми обращениями к «экономике внимания» [39, с. 37-72], идее, которая нашла широкое применение в описании того, как работают платформы социальных сетей, для того чтобы монополизировать и монетизировать наше внимание [17, с. 848-870]. Центральная роль невнимательности в проблеме псевдоинформации предполагает набор решений, направленных на повышение внимания пользователей к фактичности контента. Например, многие рассматривают потенциал «подталкиваний» – простых сообщений, напоминающих аудитории о необходимости прочитать или обдумать контент, прежде чем им поделиться, или общих призывов к важности правдивости [40, с. 770-780]. Другие предлагают добавить «трения» в социальные сети, чтобы замедлить распространение контента [41, с. 3019-3022; 42, с. 1-15; 67].

Психологические проблемы

Помимо невнимательности, учёные рассматривали и другие психологические проблемы, чтобы объяснить, почему люди верят и/или распространяют псевдоинформацию. Что ещё важнее, люди склонны делиться или верить контенту, который соответствует существующим мнениям или убеждениям или подтверждает их, особенно если это политически сбалансированный контент [20, с. 127-150; 43, с. 999-1015]. Аналогичным образом, некоторые исследователи обнаружили, что контент, вызывающий сильные эмоции или переживания, будет распространен с большей вероятностью [44, с. 803-826]. Изучая веру в теории заговора, некоторые исследователи обнаружили, что вера в теории заговора коррелирует с чувством экзистенциальной или социальной беспомощности [9, с. 3-35; 33, с. 162-180], потребностью в позитивном самовосприятии или потребностью «сохранять убеждения перед лицом неопределенности и противоречий» [9, с. 3-35]. То есть, для некоторых теории заговора скрывают хаос мира; существует утешение в вере в порядок вещей, даже если он вредоносен. Но, возможно, одним из самых сильных факторов, предсказывающих веру в одну теорию заговора, является вера в другие теории заговора. Это привело некоторых к постулату о существовании предрасположенности к вере в теории заговора, или «конспирологического мышления» [45, с. 118-122]. Действительно, несколько десятилетий назад Ричард Хофштадтер [46] широко описал «параноидальный стиль» американской политики, подход, который люди использовали для осмысления целого ряда явлений – от Уотергейта и маккартизма, до восхождения Трампа [47, с. 348-365].

Эпистемология

Помимо психологической динамики, некоторые исследователи выделяют эпистемологические недостатки в качестве основной причины дезинформации: проблемы с тем, как пользователи находят и оценивают информацию, особенно в Интернете [33, с. 162-180]. Некоторые сосредоточились на онлайн-поиске или «исследовании» поведений, или в более широком смысле рассматривали стратегии верификации. Распространяя этот акцент эпистемологии на социальный уровень, другие исследователи объясняют проблемы дезинформации широким национальным сдвигом в трактовке свидетельств и фактов. Большая часть этого направления явно или неявно опирается на «режимы истины» Фуко или «гражданскую эпистемологию» Ясаноффа. В последние годы произошли значительные изменения как в дискурсе, так и в механизмах установления истины/лжи в обществе. В то же время это согласуется с давно признанной тактикой авторитарных властей, направленной на подрыв способности общественности отличать правду от лжи. В связи с этим многие связывают, по крайней мере частично, распространение псевдоинформации с общим снижением доверия к институтам. Опросы общественного мнения десятилетиями отслеживали такое снижение доверия ко всем институтам, и сейчас правдивость в большинстве институтов находится на историческом минимуме. Доверие играет важную роль в производстве общественных знаний: будь то доверие правительству в предоставлении точной информации, доверие ученым в точном описании их уникального доступа к миру природы и понимания его, или доверие средствам массовой информации в точном и объективном описании мира.

Партийность и идентичность

Как отмечалось выше, многие заметили, что аудитория с большей вероятностью примет, поверит или поделится контентом, если он соответствует их политическим убеждениям, даже если он ложный. Некоторые исследователи объясняют это скорее тем, что политические деятели «обманывают» отдельных людей, другие видят в этом скорее проявление партийной идентичности. Все чаще ученые признают, что идентичность лежит в основе того, как аудитория реагирует на псевдоинформацию. Например, Осмундсен, Петерсен и Бор отмечают, что «распространение ложных новостей связано не столько с невежеством, сколько с партийной политической принадлежностью и доступностью новостей для использования сторонниками партий для дискредитации своих оппонентов». Аудитория принимает ложь, когда она имеет смысл. Концепция «глубоких историй» Хохшильда [48], которую Филипс и Милнер адаптировали как «глубокие меметические фреймы», описывает устойчивые повествовательные инфраструктуры, лежащие в основе того, как мы понимаем мир. Как отмечают Филипс и Милнер, эти инфраструктуры «формируют наши реальности и, как следствие, наши действия настолько глубоко и органично, что люди, выглядывающие из-за них, вероятно, даже не подозревают о существовании этих фреймов. Для многих истина или ложь менее важны, чем то, как контент связан с их смысловой инфраструктурой или резонирует с ней. Чтобы понять, как псевдоинформация взаимодействует с такими нарративными инфраструктурами, мы должны выйти за рамки ее достоверности, ее строгой истинности или ложности, а скорее подумать о том, как ее можно сделать полезной или значимой.

Псевдоинформация, как проблема от посредников

Вместо того чтобы формулировать псевдоинформацию с точки зрения аудитории, многие исследователи сосредотачиваются на том, как она передается, опосредуется и/или усиливается.

Социальные сети

Признавая, что псевдоинформация существовала всегда, многие отмечают, что проблемы, с которыми мы сталкиваемся сейчас, напрямую связаны с онлайн-платформами [2; 6, с. 1321-1343; 27]. Исследователи выявили несколько конструктивных особенностей платформ, которые особенно способствуют распространению дезинформации. Во-первых, структура стимулов в социальных сетях может быть связана с распространением ложного и экстремистского контента [49]. Например, функции платформ «лайкать» и «делиться» в конечном итоге поддерживают эмоциональный или сенсационный контент, надежно привлекая внимание, независимо от его точности. Цукерберг признал, что более экстремальный контент обычно имеет больший охват и вовлеченность, чем ближе контент к нарушению стандартов сообщества, тем больше он привлекает пользователей. Во-вторых, разнообразные возможности монетизации, предоставляемые онлайн-платформами, позволяют создателям контента использовать свое влияние в финансовых целях. Это стимулирует создателей контента, ориентированных на получение прибыли, привлекать большую аудиторию. Некоторые из них делают это, делясь проблемным контентом [50, с. 1-20]. В-третьих, существует также опасение, что проблема дезинформации в Интернете может еще больше усугубиться из-за алгоритмических рекомендаций цифровых платформ, которые могут продвигать ложный или проблемный контент для повышения вовлеченности и удержания пользователей на платформах [16, 51]. Примером может служить алгоритм рекомендаций YouTube. Несмотря на попытки платформы модерировать видеоролики, распространяющие псевдоинформацию, недавние исследования показывают, что ее рекомендательная система продолжает распространять конспиративные и псевдонаучные видеоролики [66, с. 1-5]. Алгоритмическое манипулирование псевдоинформацией в социальных сетях проявляется в их практике микротаргетинга, которая предполагает адаптацию рекламы к конкретным людям с использованием личных демографических и поведенческих данных [64, 68].

Новости

Исследователями выявлена роль, которую сыграли средства массовой информации в разрешении или содействии распространению ложного контента. В целом, ученые, занимающиеся журналистикой, выявили по крайней мере три явные связи между средствами массовой информации и ростом дезинформации. Во-первых, в настоящее время тиражи и доходы от рекламы в печатной журналистике снизились и это снижение еще больше усугубилось ростом цифровых медиа и как следствие многие редакции недавно столкнулись с резким сокращением доходов, что привело к увольнениям, закрытиям и продажам. Чтобы сократить расходы, многие цифровые агентства ограничили репортажи, прося журналистов тратить больше времени на переписывание контента из пресс-релизов или других источников вместо того, чтобы заниматься своими собственными репортажами [63, с. 4578-44598]. В совокупности эти изменения означают, что в медиа меньше независимых, высококачественных новостей и псевдоинформация часто заполняет информационный или новостной вакуум. Во-вторых, проведя несколько иную связь между структурой новостей и псевдо-информацией, Бенклер и коллеги [2] демонстрируют, как новостной контент и фрейминг в настоящее время регулярно поступают из небольших периферийных цифровых изданий в крупные новостные агентства. Это приводит к усилению или продвижению экстремального или проблемного контента, включая псевдоинформацию. В-третьих, стоит рассмотреть вопрос о том, как практика представления новостей сама по себе поощряет или облегчает появление псевдоинформации. Например, отмечается, что неизменная приверженность журналистов той или иной форме «объективности», основанной на простом представлении «обеих сторон» разногласий, означает, что журналисты продолжают выдвигать проблематичные и/или неподтвержденные утверждения, например, в репортажах о глобальном потеплении [52, с. 125-136]. Аналогичным образом, Берри и Собиерадж [53] подробно описывают рост возмущения как стиля в новостях, в основном по причинам изменений в законодательстве, консолидации СМИ и роста популярности ток-радио и кабельных новостей. Возмущение, направленное на то, чтобы вызвать эмоциональный отклик у аудитории, часто оборачивается ложью.

Псевдоинформация, как проблема от производителей контента

Для некоторых псевдоинформация лучше всего описывается или оформляется как проблема злоумышленников, намеренно создающих ложный контент для получения или консолидации власти или денег.

Кампании влияния за рубежом

Многие исследователи выявили, что иностранные правительства часто распространяют дезинформацию с помощью хитроумных операций с целью оказания влияния по всему миру [54, с. 81-93]. Хотя многие из этих операций направлены на то, чтобы повлиять на выборы, есть признаки того, что они также направлены на подрыв демократических норм и доверия к демократическим институтам. Например, на выборах 2016 года в США, велась автоматизированная работа по усилению и обострению существующих политических, социальных или расовых разногласий [54, с. 81-93].

Политическая власть

В то время, как операциям по оказанию влияния за рубежом уделяется большое внимание, исследователи все чаще задумываются о том, как местные субъекты распространяют ложь в погоне за политической или социальной властью. Хотя в первую очередь это касается местных политиков, распространяющих ложь для получения политической власти, это также может касаться влиятельных лиц, стремящихся привлечь широкую аудиторию. Кроме того, часто эти местные производители псевдоинформации «стратегически нацелены на различия, основанные на идентичности, и используют их в соответствии с ранее существовавшими структурами власти для поддержания господствующего социального порядка» [54, с. 81-93].

Финансовые выгоды

Некоторые исследования фокусировались на финансовых выгодах от распространения дезинформации. Эти выгоды могут быть как более краткосрочными, так и более долгосрочными. Например, десятилетиями хорошо организованная сеть отрицателей изменения климата, финансируемая теми, кто связан с нефтегазовой отраслью, производила и распространяла ложь, чтобы помешать принятию мер по регулированию климата [55]. Другие распространяют ложь в погоне за более быстрой финансовой выгодой. Известен случай, когда группа македонских подростков на выборах 2016 года создавала и распространяла псевдоинформацию, чтобы заработать на ней, монетизируя её в социальных сетях и продавая рекламу. Но антивакцинация, альтернативная медицина и псевдоинформация, основанная на образе жизни, стали крупным бизнесом: производители могут продавать продукты, книги, проводить семинары, обеспечивать членство в организациях и т. д. [50, с. 1-20; 56, с. 1-40; 57, с. 337-348; 58].

Заключение

Статья иллюстрирует разнообразие подходов и сложность восприятия, которые возникают при рассмотрении понятия «псевдоинформация», как предмета исследования. Учитывая междисциплинарный характер науки, вряд ли стоит удивляться разнообразию и даже противоречивости концепций псевдоинформации. Например, как обсуждалось ранее, некоторые считают псевдоинформацией только непреднамеренные ложные утверждения, но другие придерживаются нейтрального по отношению к намерениям определения. Более того, остается спорным вопрос о том, как ложность, самый главный определяющий элемент псевдоинформации, может быть реализована в эмпирических исследованиях. Такая непоследовательность делает особенно важной в исследованиях псевдоинформации прозрачность. Например, исследователи должны открыто и четко представлять критерии, используемые для обозначения псевдоинформации, а также предположения о состоянии консенсуса экспертов и фактических данных по исследуемой теме [31, с. 303-330].

Более того, хотя единая теоретизация псевдоинформации невозможна и нежелательна, эмпирические исследования псевдоинформации могут выиграть от большей концептуальной точности и полноты. Как отмечают многие учёные, псевдоинформация и связанные с ней термины часто используются взаимозаменяемо или расплывчато [4, с. 1781-1801; 5, с. 19-35; 50, с. 1-20; 59, с. 723-734]. Стремительный рост научных исследований и общественного интереса к этой теме требует больших усилий для разработки целостной концептуализации. Без всеобъемлющего и сопоставимого определения псевдоинформации в качестве основы сложно собирать и согласовывать данные исследований для оценки масштаба проблем, связанных с псевдоинформацией, и с которыми сегодня сталкивается современное общество. Следствием этого может быть либо недооценка, либо чрезмерное преувеличение воздействия псевдоинформации в публичном дискурсе, что, в свою очередь, вводит исследователей в заблуждение.

Как в общественной, так и в политической сферах растет потребность в противодействии псевдоинформации [70, с. 124-128]. Однако, как следует из приведенного выше обсуждения, псевдоинформация как социальное явление и проблема, уходит корнями в широкие культурные, социально-политические и технологические системы. По этой причине контрмеры должны основываться на детальном и контекстуализированном понимании причин возникновения псевдоинформации. Зачастую наблюдается уникальная динамика взаимодействия журналистики, политики и науки, на этом фоне ложь не всегда может быть выявлена или опровергнута с помощью известных подходов, таких как проверка фактов. Как упоминалось ранее, «псевдоинформация» или «проверка фактов» сами по себе могут использоваться в качестве дискурсивной тактики, чтобы заставить замолчать голоса несогласных. Таким образом очевидно, что дискуссиях следует избегать любых попыток предложить универсальные решения по данной проблематике.