Глобальная эпоха поликризиса, в которую вступило человечество, является для всех нас испытанием, которое испытывает на прочность нас, людей, всё общество, экономические, социальные, культурные связи между странами и внутреннее устройство государств. Пандемии, климатические катастрофы, экономические кризисы и геополитические изменения обнажают глубинные трещины в самом фундаменте управления. Для Российской Федерации, находящейся в состоянии постоянного внешнего давления и в процессе внутренней консолидации, этот вопрос является крайне важным, так как от него зависит наше будущее. Легитимность власти, зависит от доверия граждан, которое в свою очередь зависит от качества и морального облика её агентов – государственных служащих. Однако существующая правовая конструкция их статуса, закрепленная в Федеральном законе от 27.07.2004 № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации», Федеральном законе от 25.12.2008 № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» и массиве подзаконных актов, демонстрирует фундаментальный разрыв между нормативной «теорией» и социально-экономической «практикой». Этот разрыв не является техническим недостатком, а представляет собой симптом глубокой системной патологии, при которой право, вместо того чтобы быть инструментом организации справедливого общежития и развития, превращается в фасад, скрывающий практики, прямо противоречащие его духу и букве.
Юридический анализ статуса чиновника в России выявляет парадокс гиперрегулирования, ведущего к правовому вакууму. Формальные запреты, прописанные с казуистической тщательностью (например, ч. 2 ст. 17 Закона № 79-ФЗ, запрещающая замещение должности при наличии конфликта интересов; строгие требования к декларациям по Указу Президента РФ от 23.06.2014 № 460), создают иллюзию всеобъемлющего контроля. Однако в высших эшелонах власти действует иная, неформальная нормативная система. Ее ядром является не просто коррупция как единичное преступление, а институционализированный конфликт интересов, возведенный в ранг управленческой практики. Речь идет о легализованных схемах опосредованного контроля над активами через родственные структуры (семейный бизнес), трастовые управления, номинальных лиц и офшорные цепочки. Данные практики, оставаясь в «серой зоне» относительно конкретных статей Уголовного кодекса РФ (гл. 30), фактически нейтрализуют конституционные принципы (ст. 3, 32 Конституции РФ о народовластии) и превращают государственную должность из публичного служения в инструмент приватизации общественных ресурсов.
Этот процесс имеет чёткое экономико-правовое обоснование в рамках критической юридической теории: право, оставаясь формально нейтральным, обслуживает интересы доминирующего класса, обеспечивая легальные формы концентрации капитала и власти. На практике это означает, что крупные чиновники и богатые предприниматели действуют сообща. Чиновники используют свою власть, чтобы помогать «своим» бизнесменам: дают им выгодные государственные заказы (по закону № 44-ФЗ), помогают получать льготные кредиты, закрывают глаза на нарушения. А бизнесмены в ответ помогают этим чиновникам удерживаться у власти – деньгами, поддержкой в нужный момент или другими способами. Система правовых норм выступает здесь не ограничителем, а инструментом легитимации данного симбиоза, создавая видимость законности для редистрибуции национального богатства в пользу узкой группы.
Деформация экономических правоотношений и отрицание принципа социального государства (ст. 7 Конституции РФ). Экономика, управляемая по логике ренты, а не эффективности, требует соответствующего правового поля. Антимонопольное законодательство (ФЗ «О защите конкуренции» от 26.07.2006 № 135-ФЗ) систематически обходится через согласованные действия и административное давление. Банкротное право используется как инструмент рейдерских захватов, а не оздоровления. Налоговое право характеризуется избирательностью применения, создавая режим экстраординарных льгот для «своих» структур. Это ведет к деградации производственного сектора, хроническому недоинвестированию в реальный сектор и человеческий капитал. Государственные инвестиции в рамках нацпроектов, формально направленные на развитие, на практике часто работают на усиление крупных госкорпораций и связанных с ними частных подрядчиков, углубляя сырьевую зависимость и технологическое отставание. Право в такой модели перестает выполнять свою созидательную, организационную функцию, сводясь к охранительной функции защиты сложившегося порядка распределения.
Социо-правовой раскол и кризис легитимности. Правовая система, воспринимаемая как инструмент защиты интересов привилегированного меньшинства, теряет общественное доверие – основу своей эффективности. Принцип равенства всех перед законом (ст. 19 Конституции РФ) становится фикцией, что порождает массовый правовой нигилизм. Социальные лифты, юридически гарантированные (равный доступ к государственной службе по ст. 32 Конституции), блокируются неформальными фильтрами клановой принадлежности. Это ведет к атомизации общества, эмиграции интеллектуальной элиты и формированию устойчивого социального протестного потенциала. В таких условиях право не может выполнять свою интегративную функцию, выступая не фактором солидарности, а фактором раскола.
Скандинавская модель (Швеция, Норвегия, Финляндия) базируется на доктрине публичной прозрачности как основы доверия. Здесь право строится на презумпции открытости действий чиновника. Ключевым является не столько карательное законодательство, сколько нормы, обеспечивающие тотальный общественный доступ к информации (налоги, декларации, протоколы решений). Конфликт интересов предотвращается не запретами, а невозможностью его скрыть. Правовая культура основана на этике ответственности перед обществом, а не перед начальством. Однако эта модель укоренена в специфической социально-исторической традиции и требует высокого уровня общественного сознания.
Опыт Китайской Народной Республики представляет собой уникальный синтез формального права, партийной дисциплины и идеологического воспитания в рамках теории «социализма с китайской спецификой». Китайское антикоррупционное право – это не автономная система, а элемент общей системы управления. Закон КНР о борьбе с коррупцией действует в неразрывной связке с Регламентом Коммунистической партии Китая о внутреннем надзоре и деятельностью Центральной комиссии по проверке дисциплины (ЦКИ) КПК. Правовые нормы (например, Статья 12 Закона о государственной службе КНР, требующая от служащих «быть честными, добросовестными, служить народу») подкрепляются системой партийной учёбы и воспитания в духе «социалистических основных ценностей». Ключевым является принцип «партийное руководство законодательной, исполнительной и судебной властью», что позволяет проводить масштабные антикоррупционные кампании. Китайский опыт демонстрирует, что эффективное противодействие системной коррупции возможно только при условии примата политической воли и единой идеологической доктрины, ставящей общественные интересы выше частных, над отраслевым и ведомственным правом. Право здесь выступает техническим инструментом реализации этой воли, а его источником легитимности является не абстрактное «верховенство закона», а успешное развитие страны и повышение благосостояния народа.
Для преодоления системного кризиса российского права необходимо обратиться к тем теоретическим правовым учениям, которые критиковали формализм и классовую природу буржуазного права, предлагая альтернативу.
Марксистско-ленинская теория права рассматривала право не как вечную категорию, а как историческую форму, связанную с товарным производством и классовым обществом. Она вскрывала его формальный характер, служащий прикрытием реального экономического неравенства. В противоположность этому, выдвигалась идея «пролетарского» или «социалистического» права как системы технических правил, организующих хозяйственную жизнь и социальные отношения в период перехода к бесклассовому обществу. Его суть – в подчинении правовых норм целям планового развития, где критерием является не абстрактная «справедливость», а соответствие интересам трудящихся и задачам строительства нового общества.
Концепция хозяйственного права в СССР, особенно в период 1960-80-х гг., пыталась создать комплексную отрасль, регулирующую плановую экономику как единый народнохозяйственный комплекс. Ее ключевой принцип – единство правового регулирования хозяйственной деятельности, основанной на общественной собственности. Это предполагало приоритет вертикальных управленческих связей (адресные плановые задания) над горизонтальными договорными, что, по замыслу, должно было исключить спекуляцию и частное накопление за счет общественных ресурсов.
Спасение правовой системы России лежит не в латании дыр в текущем законодательстве, а в радикальной смене парадигмы. Необходим синтез технических достижений современных технологий с фундаментальными принципами, заимствованными из учений, отстаивавших примат общественного интереса.
Конституционная реформа, закрепляющая приоритет общественной собственности на стратегические ресурсы и средства производства. Это не означает тотальной национализации, но требует введения в Конституцию РФ норм о недопустимости приватизации ключевых отраслей, обеспечивающих национальную безопасность и социальные гарантии (энергетика, недра, фундаментальная инфраструктура, системообразующие банки и предприятия). Юридически это может быть оформлено через институт «народного достояния» с особым правовым режимом управления на принципах производственной демократии и общественного контроля.
Создание Кодекса государственного управления, который заменит разрозненные законы о службе. Его ядром должны стать не запреты, а позитивные обязанности и критерии эффективности, привязанные к показателям социально-экономического развития региона или отрасли, а не к выполнению формальных отчетных показателей. Ответственность за нецелевое использование бюджетных средств или снижение качества жизни населения должна быть персонифицированной и неотвратимой.
Институционализация общественного контроля как отдельной ветви публичной власти. Создание Народной контрольно-ревизионной службы с конституционным статусом, формируемой на основе прямых выборов от профессиональных и территориальных сообществ, наделенной правом доступа ко всей информации, правом законодательной инициативы по вопросам контроля и правом выдвижения обвинений перед Верховным судом. Это юридическое оформление принципа «контроля снизу».
Реформа юридического образования и науки. Отказ от догматического толкования права в пользу его критического и социологического осмысления. Воспитание юриста не как эксперта по обходу норм, а как социального инженера, проектировщика справедливых общественных отношений, ответственного за реализацию конституционных принципов социального государства. Возрождение научных школ, изучающих право как инструмент планового развития и социальной трансформации.
Таким образом, преодоление кризиса правового статуса чиновника возможно только через революцию в правосознании и правовой системе. Это переход от права как формы легитимации олигархического капитализма к праву как технологии организации общества на принципах коллективизма, научного планирования и социальной справедливости. Только право, освобожденное от обслуживания частных интересов и поставленное на службу интересам народа как единого коллективного субъекта исторического развития, способно обеспечить подлинный суверенитет, технологический прорыв и устойчивое развитие России в XXI веке. Это не возврат к прошлому, а движение вперед к реализации тех исторически прогрессивных идей, которые были сформулированы, но не реализованы в полной мере, и которые сегодня обретают новое звучание в условиях системного краха неолиберальной модели глобализации.
.png&w=640&q=75)
