Введение
Цифровизация социального бытия давно находится в центре внимания социальной философии, однако один её аспект остаётся недостаточно описанным на категориальном уровне. Речь идёт о судьбе идеологии – формы общественного сознания [3, с. 17-28], которая на протяжении двух столетий существовала преимущественно в виде доктрин: артикулированных, институционально транслируемых, подлежащих усвоению и оспариванию. Распространённый тезис о «конце идеологии» указывает на реальный симптом: доктринальные формы действительно теряют влияние, идеологическая самоидентификация размывается. Однако такой диагноз принимает трансформацию за исчезновение. Идеологическое содержание не покинуло общественное сознание, изменился сам способ его бытия: идеология переместилась из доктрин в повествовательные среды цифровых платформ, а её усвоение из акта, требующего согласия, превратилось в нерефлексируемый процесс, растворённый в повседневном цифровом опыте.
Главное затруднение состоит в том, что категориальный аппарат социальной философии и смежных дисциплин по-прежнему ориентирован на классическую, доктринальную форму идеологии. Существующие понятия описывают отдельные стороны нового феномена, но не дают его целостной модели: теория идеологических аппаратов исходит из наличия специализированных институтов, которыми цифровые платформы не являются; типология политического нарратива предполагает централизованного нарратора, тогда как цифровое повествование распределено между множеством участников; латентная стадия политической социализации привязана к ранней фазе онтогенеза, между тем в цифровой среде скрытое усвоение установок происходит на протяжении всей жизни; понятия цифрового нарратива и сторителлинга описывают технологию повествования безотносительно к её идеологической функции. В образовавшийся концептуальный пробел и попадает интересующий нас феномен.
Цель настоящей статьи – заполнить эту лакуну путём первичного введения в научный оборот и социально-философского обоснования двух взаимосвязанных авторских категорий: «цифровой идеологический нарратив» и «латентная идеологическая социализация».
Новизна терминов требует пояснения. Проведённый поиск по базам научной периодики, электронным библиотекам и каталогам диссертационных исследований показал, что названные словосочетания не закреплены в научном обороте как определённые понятия (по состоянию на момент подготовки статьи): встречаются лишь описательные употребления их лексических компонентов в различных сочетаниях. Это даёт основание утверждать, что настоящая работа является первой, в которой оба словосочетания вводятся в статусе строго определённых категорий социальной философии, а приоритет их концептуализации закрепляется данной публикацией. Обе категории вводятся как авторские, но не конструируются произвольно: каждая достраивает до целостности концептуальные линии, восходящие к классическим традициям теории идеологии, социологического функционализма и теории политической социализации.
Объекты и методы исследования
Объектом исследования выступает идеология как форма общественного сознания в условиях цифровой среды, предметом – категориальные средства её описания. Методологическую основу работы составляют категориальный анализ, сравнительно-теоретический метод, применяемый при отграничении вводимых понятий от смежных, и метод теоретического синтеза, посредством которого интегрируются положения трёх классических традиций. Экспликация этих традиций необходима и для обоснования самих категорий, и для точного разграничения между наследуемым от классиков и предлагаемым впервые.
Первая из них – теория идеологии. Её отправной пункт составляет марксово понимание идеологии как превращённой формы сознания [6, с. 7-544], которая представляет действительные общественные отношения искажённо и легитимирует существующий порядок. Уже у К. Маркса идеология действует не как осознанный обман: носитель идеологического сознания видит мир так, как тот является ему из его общественного положения. В самом основании теории идеологии, таким образом, заложен мотив скрытости идеологического от его носителя. Л. Альтюссер переводит вопрос в плоскость материальных практик: идеология существует в идеологических аппаратах (школе, церкви, семье, средствах информации) и действует через механизм интерпелляции, конституирующей индивида в качестве субъекта [1, с. 14-58]. В идеологию, по Альтюссеру, не «верят» как в учение – в ней живут как в практике, и потому она переживается как очевидность, а не как позиция. С. Жижек доводит этот мотив до предела: идеология наиболее эффективна там, где она не опознаётся в качестве идеологии [2]; её элементарная форма есть не система взглядов, а структурирование самой социальной действительности, переживаемой как внеидеологическая. Из этой линии мы удерживаем три положения: скрытость идеологического от носителя как сущностную характеристику, материальность идеологии, существующей в практиках, и понимание её эффективности как обратно пропорциональной её опознаваемости. Открытым остаётся вопрос, который и требует новых категорий: вся эта традиция мыслила воспроизводство идеологии как функцию институтов или структур господства, тогда как цифровая среда порождает идеологический эффект вне институтов, специализированных на идеологическом.
Вторая традиция – концептуализация латентности в социологической теории. У Т. Парсонса латентность входит в число функциональных императивов социальной системы как воспроизводство и поддержание культурных образцов [9]. Ключевое для нас значение придаёт ей Р. Мертон: латентные функции, в отличие от явных, суть объективные следствия деятельности, которые не входили в намерения участников и не осознаются ими [7, с. 105-162]. Мертоновское различение даёт точный инструмент для описания цифровых платформ: их явные функции – коммуникативная и коммерческая, латентная – идеологическая, и никакой анализ деклараций и самоописаний платформ эту вторую функцию обнаружить не может, поскольку она в них не представлена. Мы удерживаем саму категориальную оптику латентного как непреднамеренного и неосознаваемого, перенося её с функций институтов на процесс социализации, чего ни Парсонс, ни Мертон не делали.
Третья традиция объединяет теорию политической социализации и нарративный подход к политическому. Концепция Д. Истона и Дж. Денниса описала социализацию как стадиальный процесс, выделив латентную стадию – раннюю фазу, на которой у индивида складываются установки, не являющиеся политическими по содержанию, но определяющие его последующее отношение к политической системе [16]. Эта концепция впервые терминологически связала латентность и социализацию, однако ограничила их связь возрастной фазой, оставив немыслимой латентную социализацию взрослого. Нарративный подход, представленный в отечественной традиции типологией Е. И. Шейгал, ввёл в анализ политического категорию нарратива и выделил его идеологический тип – нарратив-доктрину, транслирующую целостную мировоззренческую позицию в форме прецедентных историй [13; 14, с. 86-93]. Типология схватывает повествовательную форму бытия идеологии, однако создавалась на материале доцифровой коммуникации и предполагает централизованного нарратора.
Подведём итог. Три традиции дают, соответственно, понимание идеологии как скрытой очевидности, категорию латентного как непреднамеренного следствия и связку социализации с нарративной формой идеологического. Ни одна из них не содержит категорий, впервые вводимых в настоящей работе; каждая останавливается перед феноменом, для которого они предназначены: институциональная теория идеологии – перед идеологическим эффектом без идеологического института, мертоновский функционализм – перед латентностью процесса, а не функции, теория социализации – перед латентностью, не привязанной к возрасту, нарративная типология – перед нарративом без нарратора. Точка схождения этих четырёх остановок и есть место вводимых категорий.
Результаты и их обсуждение
Необходимость новых категорий задана самой динамикой цифровой среды, которую литература последнего десятилетия описывает через несколько взаимосвязанных сдвигов. Классические идеологии модерна, обладавшие системностью и логической связностью, замещаются фрагментированными, гибридными и эмоционально насыщенными образованиями [11, с. 2-8]; анализ новейших сетевых течений приводит исследователей к выводу о ремифологизации политического сознания [4], а сам понятийный ряд этих работ («идеологизация мема», «виральные идеологические нарративы») говорит о повествовательно-образной, а не доктринальной форме существования идеологического. Параллельно рекомендательные алгоритмы платформ, оптимизированные под метрики вовлечённости, формируют персонализированные информационные потоки и эффекты эхо-камер, систематически усиливая эмоционально заряженный контент [11, с. 2-8; 12]; в литературе алгоритм чаще рассматривается либо как нейтральный инструмент, либо как средство цифрового контроля [15, с. 20-24] и много реже – как носитель латентной идеологической функции. Исследования цифрового сторителлинга показывают превращение аудитории в соавтора множества повествований [5, с. 45-52], трактуя это преимущественно как демократизацию и оставляя идеологическое измерение массового соавторства за пределами предметного поля. Наконец, в работах о публичной цифровой коммуникации отмечено, что трансляция ценностно-смысловых содержаний результативна лишь тогда, когда не опознаётся аудиторией как воздействие [10], а медиа выполняют помимо пропаганды и манипуляции функцию имплицитного «оправдания реальности» [8, с. 85-96]. Взятые вместе, эти наблюдения указывают на единое изменение в способе бытия идеологии, целостной концептуализации которого в литературе пока нет; её и предлагают вводимые ниже категории.
Категория «цифровой идеологический нарратив»
Вводя соответствующую категорию в научный оборот впервые, под цифровым идеологическим нарративом мы предлагаем понимать устойчивую совокупность повествовательных структур (сюжетов, образов, оппозиций «свой – чужой», прецедентных историй), функционирующих в цифровой коммуникативной среде и транслирующих идеологическое содержание в имплицитной, эмоционально-образной форме; производство, отбор и распространение таких структур опосредованы технологическими особенностями цифровых платформ – алгоритмической персонализацией, виральностью, фрагментацией и мультимодальностью контента.
Категория не сводится к сумме значений входящих в неё слов: перенос идеологического повествования в цифровую среду качественно преобразует сам способ его существования. Это преобразование выражается четырьмя конститутивными признаками.
Прежде всего, распределённое авторство. Классический идеологический нарратив имел идентифицируемого производителя: партию, государство, церковь, редакцию. Цифровой складывается из множества микронарративов рядовых пользователей: личных историй, комментариев, мемов, коротких видео. Ни один фрагмент, взятый в отдельности, не является идеологическим высказыванием в строгом смысле; идеологическая целостность возникает на уровне совокупности как эмерджентный эффект массовой повествовательной практики. Индивид, публикующий бытовую историю, выступает соавтором идеологического нарратива, не осознавая себя таковым, и классический вопрос критики идеологии «кто говорит?» утрачивает однозначный ответ.
Второй признак состоит в алгоритмическом опосредовании. Функцию отбора и ранжирования содержания, которую в классической модели выполнял идеологический аппарат (цензура, редакционная политика, образовательный канон), в цифровой среде исполняет техническая инфраструктура платформы: рекомендательные алгоритмы усиливают и адресно доставляют те повествовательные фрагменты, что вызывают наибольший эмоциональный отклик. Сам алгоритм идеологически «слеп», он не запрограммирован на трансляцию доктрины, и идеологический эффект его работы является латентной функцией в строгом мертоновском смысле – непреднамеренным следствием коммерческой логики платформы. Здесь первая категория смыкается со второй: алгоритмическое опосредование делает идеологическое воздействие принципиально скрытым.
Третий признак – имплицитность идеологического компонента. Цифровой идеологический нарратив живёт в форматах, по видимости неидеологических: развлекательном, бытовом, юмористическом. Идеологическое содержание не предъявляется реципиенту как система взглядов, требующая рационального согласия, а растворено в повествовательной ткани: в подборе героев и антигероев, самоочевидности оценок, эмоциональной окраске образов. Реципиент потребляет историю, а усваивает картину мира; так реализуется намеченное постальтюссерианской традицией понимание идеологии, действующей эффективнее всего там, где она не опознаётся.
Четвёртый признак – фрагментарность. В отличие от системных доктрин модерна, где усвоение одного элемента предполагало усвоение целого, цифровой идеологический нарратив существует как облако слабо связанных фрагментов, допускающих избирательное, ситуативное и даже взаимопротиворечивое усвоение. Мозаичность здесь функциональна: фрагмент распространяется быстрее системы, эмоциональный образ устойчивее аргумента, а противоречивость усвоенного набора не осознаётся именно потому, что ни один его элемент не усваивался как часть доктрины.
Отграничим категорию от смежных понятий. От идеологического нарратива в типологии Е. И. Шейгал [14, с. 86-93] её отличает не только среда бытования, но и структура: нарратив-доктрина централизован, эксплицитен и системен, вводимая же категория описывает нарратив распределённый, имплицитный и мозаичный. От цифрового сторителлинга [5, с. 45-52] её отличает наличие идеологической функции, которая для сторителлинга безразлична, а здесь конститутивна. От пропаганды – отсутствие необходимых центра и намерения: идеологический эффект цифрового нарратива способен возникать как непреднамеренный результат совокупного действия коммерческих алгоритмов и стихийной пользовательской активности; пропагандистское сообщение может использовать его как среду и материал, однако сам феномен к намеренному воздействию не сводится.
Категория «латентная идеологическая социализация»
Форма сама по себе не объясняет, каким образом пребывание индивида в повествовательной среде преобразуется в устойчивые структуры его сознания. Для описания этого процесса вводится вторая – также впервые предлагаемая автором – категория диады. Под латентной идеологической социализацией мы понимаем процесс формирования идеологического измерения сознания личности, осуществляющийся скрытым образом через повседневные коммуникативные, потребительские и досуговые практики, прежде всего цифровые, при котором ни источник воздействия не заявляет о своём идеологическом характере, ни реципиент не идентифицирует усваиваемое содержание как идеологическое.
Определяющее свойство категории – двойная латентность, то есть скрытость, характеризующая одновременно оба полюса социализационного отношения: механизм трансляции и результат усвоения.
Латентность механизма означает, что воздействие не институционализировано в качестве идеологического. Существенно отличие от ситуации, описанной Альтюссером [1, с. 14-58]: его идеологические аппараты (школа, церковь, пресса) при всей «естественности» функционирования выполняли воспроизводство господствующей идеологии как свою задачу, пусть и не афишируемую. Конститутивная цель цифровой платформы коммерческая – максимизация вовлечённости и монетизация внимания, а идеологический эффект её работы есть латентная функция в мертоновском значении [7, с. 105-162]: следствие, не запланированное и, как правило, не осознаваемое самим институтом. Алгоритм, продвигающий эмоционально заряженный фрагмент, «не знает», что транслирует идеологию, – он оптимизирует метрику удержания. Скрыт здесь не идеологический интерес института, как в случае школы или прессы, а само наличие у института идеологической функции; это более глубокая ступень латентности, чем известная классической теории.
Латентность результата означает, что сформированные установки, ценности и элементы картины мира переживаются индивидом как собственные, самоочевидные и внеидеологические убеждения. Акт их усвоения невозможно датировать и локализовать, поскольку выделенного акта, требующего согласия или несогласия, не было: усвоение совершалось диффузно, в потоке повседневного цифрового опыта, через потребление историй, образов и оценок, ни один из которых не предъявлялся как идеологическое высказывание. Так процессуально разворачивается жижековская «невидимая очевидность» [2]: вводимая категория описывает, каким образом очевидность становится очевидностью. Эта латентность воспроизводит себя и рефлексивно: критерии, которыми индивид мог бы оценить собственные установки, сформированы тем же процессом – усвоенная картина мира предоставляет и материал оценки, и её мерило.
Двойная латентность объясняет специфическую устойчивость результатов такой социализации. Установка, принятая в форме доктрины, уязвима для контраргументации: она была принята как позиция и может быть оспорена как позиция. Установка, усвоенная латентно, для рациональной критики малодоступна, поскольку не переживается как позиция вовсе; возражение против неё воспринимается как отрицание действительности, что феноменологически проявляется во взаимной атрибуции «оторванности от реальности», характерной для цифровых дискуссий.
Разграничим категорию со смежными понятиями. С латентной стадией политической социализации у Д. Истона и Дж. Денниса [16] сходство терминологическое, различие категориальное: в классической теории латентность обозначает раннюю, дополитическую фазу онтогенеза и снимается с переходом к прямой социализации, тогда как в предлагаемой категории она составляет сущностную характеристику самого механизма и действует на всех этапах жизненного пути. От политической социализации в целом категорию отличает предмет: усваивается не отношение к политической системе и не модели политического поведения, а идеологическое измерение картины мира – ценностные оппозиции, критерии нормального и должного, образы «своего» и «чужого», которые могут актуализироваться политически, но к политическому не сводятся. От манипуляции сознанием её отличает отсутствие необходимого субъекта намерения: манипуляция есть намеренное скрытое воздействие, латентная же идеологическая социализация в цифровой среде преимущественно протекает без манипулятора.
Есть и свойство, отличающее вводимую категорию от классических моделей социализации с их вертикальным отношением «социализирующий – социализируемый»: рекурсивность. Результат процесса включает не только усвоение содержания, но и воспроизводство формы: социализированный индивид ретранслирует усвоенную картину мира в собственных микронарративах (историях, комментариях, репостах), становясь соавтором цифрового идеологического нарратива для других. Обе функции совмещаются в одном участнике коммуникации, что и делает процесс самоподдерживающимся, не нуждающимся во внешнем идеологическом центре.
Категориальная диада
Введённые нами категории соотносятся как форма и процесс: первая обозначает способ существования идеологического содержания в цифровой среде, вторая – способ его перехода в структуры индивидуального сознания. Ни одна не выводима из другой, но ни одна и не самодостаточна: нарратив без социализационного эффекта остался бы фактом медиасреды, безразличным для социальной философии, а социализация без нарративной формы была бы необъяснима в своей латентности, поскольку именно повествовательная, эмоционально-образная упаковка идеологического содержания делает его усвоение нерефлексируемым. Поэтому перед нами не два самостоятельных термина, а категориальная диада – концептуальная пара взаимно определяющих и взаимно предполагающих друг друга понятий.
Связь диады разворачивается как замкнутый цикл идеологического воспроизводства из пяти фаз: генезис содержания (ценностно-мировоззренческие смыслы стихийного или намеренного происхождения входят в цифровую коммуникацию); нарративная упаковка (содержание облекается в истории, образы, оппозиции, мемы, утрачивая доктринальную форму); алгоритмическая дистрибуция (инфраструктура платформ отбирает и персонализированно доставляет наиболее вовлекающие фрагменты, латентно выполняя функцию идеологического аппарата); латентное усвоение (реципиент, потребляя истории, нерефлексируемо перенимает встроенную в них картину мира); ретрансляция (усвоенное возвращается в среду в микронарративах самого реципиента). Цикл замыкается, и в этом замыкании состоит принципиальная новизна механизма: процесс не нуждается во внешнем идеологическом центре, поскольку каждый участник совмещает функции объекта и агента социализации, а отбор и трансляцию выполняет идеологически «слепая» коммерческая инфраструктура. Идеология впервые в истории воспроизводится как самоподдерживающийся распределённый процесс без необходимого субъекта.
Эвристический потенциал введённой автором диады виден по меньшей мере в трёх направлениях. Во-первых, она позволяет описать позитивный механизм формирования коллективных идентичностей в цифровом обществе: общность складывается не через усвоение общей доктрины, а через латентную социализацию в общих нарративных средах; общность здесь – это общность усвоенных историй, чем объяснимы и неустойчивость таких идентичностей, и их эмоциональная интенсивность. Во-вторых, идеологическая поляризация предстаёт не как расхождение позиций, а как расхождение результатов латентной социализации в непересекающихся нарративных средах: стороны переживают усвоенные картины мира как реальность, и предметом спора оказываются сами критерии фактичности; отсюда следует, что практический ответ на поляризацию лежит не в простом опровержении, а в рефлексивной экспликации латентно усвоенного. В-третьих, диада даёт основание для поколенческой диагностики мировоззренческих сдвигов: установки поколений, чья первичная социализация протекала в цифровой среде, слабо улавливаются доктринальными индикаторами (самоидентификацией на шкале «левые – правые», согласием с программными положениями), и единицей анализа должен становиться усвоенный нарратив – воспроизводимые респондентом сюжеты, оппозиции и прецедентные истории.
Обозначим границы применимости. Диада описывает доминирующий, но не единственный механизм бытия идеологии в современном обществе: доктринальные формы идеологической социализации (институциональное образование, программная политическая коммуникация, конфессиональное наставление) сохраняются, взаимодействуют с латентными и образуют гибридные конфигурации, исследование которых составляет самостоятельную задачу. Кроме того, диада описывает механизм, а не содержание: она идеологически нейтральна и в равной мере применима к анализу нарративных сред любой ценностной направленности, что и является условием её научного, а не публицистического употребления.
Заключение
В статье впервые введены в научный оборот и социально-философски обоснованы две авторские категории; и сами термины, и стоящие за ними концептуализации ранее в научной литературе представлены не были. Цифровой идеологический нарратив определён как устойчивая совокупность повествовательных структур, транслирующих идеологическое содержание в имплицитной, эмоционально-образной форме при алгоритмическом опосредовании их производства, отбора и распространения; его конститутивные признаки – распределённое авторство, алгоритмическое опосредование, имплицитность идеологического компонента и фрагментарность. Латентная идеологическая социализация определена как процесс скрытого формирования идеологического измерения сознания личности через повседневные цифровые практики; её конститутивное свойство – двойная латентность механизма трансляции и результата усвоения. Понятия образуют категориальную диаду, связь которой разворачивается в пятифазном цикле идеологического воспроизводства: генезис содержания – нарративная упаковка – алгоритмическая дистрибуция – латентное усвоение – ретрансляция. Содержательный итог работы состоит в том, что описанный механизм исторически нов: идеология воспроизводится в нём как самоподдерживающийся распределённый процесс, в котором каждый участник цифровой коммуникации совмещает функции объекта и агента социализации, а функцию идеологического аппарата латентно выполняет коммерческая инфраструктура платформ. Итогом работы стала, таким образом, фиксация сдвига в способе бытия идеологии как формы общественного сознания: от доктрины, предмета усвоения и оспаривания, к среде – условию опыта, не предъявленному сознанию. Дальнейшее исследование предполагает две перспективы: теоретическую, связанную с осмыслением следствий этого сдвига для возможности рационального мировоззренческого самоопределения личности, и эмпирическую, предполагающую операционализацию категорий – разработку методики выделения цифровых идеологических нарративов в конкретных платформенных средах и индикаторов латентной идеологической социализации. Обе перспективы автор предполагает реализовать в последующих работах.
