Традиционно при рассмотрении басни И. А. Крылова «Ворона и Лисица» особое внимание уделяется анализу персонажей, их аллегорического смысла: Лисица передает хитрость и коварство, а Ворона тщеславие, глупость и недальновидность. Однако образная система басни не ограничивается двумя противопоставленными героями. Для понимания цельности этой структуры, полноценного осмысления проблематики гнусной лести, осознания противопоставленности образа реальной Вороны и Вороны в речи Лисицы, необходимо обратить внимание и на два образа, не совершающих действия в басне и часто игнорируемых при прочтении, однако значимых для понимания новаторства Крылова и общего смысла басни. Это образы сыра и ели.
Говоря про образ сыра, стоит отметить, что в первоначальном варианте этого кочующего сюжета – в басне Эзопа - он не представлен. В произведении древнегреческого писателя еда воплощена через мясо, что кажется более логичным, так как Ворон – хищная птица, употребление в пищу мяса более естественно для него, чем стремление украсть для пропитания сыр. Если учесть биологические особенности этой птицы, можно отметить нелогичность использования сыра для его питания. У ворон, как и у большинства птиц, отсутствует фермент лактаза, который расщепляет лактозу – молочный сахар. Пищеварительная система данного класса животных, включая ворон, не приспособлена для переработки молочных продуктов, так как в природе их рацион состоит из насекомых, червей, семян, ягод, мелких грызунов и падали. В процессе эволюции у разных видов сформировались специфические ферменты, необходимые для переваривания определённых типов пищи, но для птиц, которые в основном питаются растительной или животной пищей, не требуется фермент, расщепляющий лактозу, так как молоко не является частью их естественного рациона. Сыр как молочный продукт будет просто-напросто опасным для жизни Ворона.
Почему же тогда именно он используется Крыловым и его предшественниками в большинстве случаев? Объясняется все сугубо литературными причинами. И. А. Крылов ориентируется при написании басни на произведения Сумарокова и Лафонтена. Французский автор в свою очередь заимствует образ сыра из басни Игнатия Диакона. В статье «Последний русский баснописец» С. А. Фомичев указывает на этот факт: «Любопытно, что последний учитывает обработку басенного сюжета в опытах византийского писателя Игнатия Диакона (VIII–IX вв.)». Также в данном источнике дается следующее примечание: «О том, что Лафонтену были знакомы басни Игнатия Диакона, свидетельствует басня французского баснописца «Пастух и Лев. – Лев и охотник», где, в частности, упоминается «один грек, заостривший до предела этот изящный лаконизм. Каждый сказ он вмещает в четыре строчки». Понятно, почему из басни византийского писателя исчезло мясо: в рационе простого византийца его не было». Утром подавали вареную пищу два или три блюда, обычно из рыбы, сыра, бобов и капусты, приправленных оливковым маслом, вечером ограничивались хлебом, к которому добавляли овощи или фрукты» [5, с. 267-273].
Однако стоит отметить, что Игнатий Диакон не первый, кто использует в басне именно образ сыра. Еще Федр начинает художественный компонент своей басни на данный сюжет словами: «Однажды ворон своровал с окошка сыр». Возможно, что сыр был выбран автором-римлянином для сближения ситуации с жизнью простых людей, ведь для большинства мясо казалось роскошью, в то время как сыр был простым продуктом, который входил в рацион значительного числа жителей страны. Федр пожертвовал естественностью происходящего в басне, чтобы создать условия для соотнесения человека и ворона, а соответственно, и восприятия, и внутреннего принятия моральной сентенции.
В то же время, важно не ограничиваться простым объяснением использования сыра как традиционного элемента басенного сюжета, заимствования из текстов предшественников данного образа, воспринимаемого лишь как продукт питания. Как мы могли убедиться до этого, изменения в образной структуре бродячего сюжета вполне естественный процесс: Федр меняет мясо на сыр, Сумароков заменяет Ворона Вороной, а Крылов трансформирует абстрактное дерево предшественников и дуб Сумарокова на конкретную ель с особой семантикой, обусловленной восприятием этого типа деревьев в национальном сознании русского народа. Понятно, что не только изменения в составе художественных элементов является значимым для интерпретации басни И. А. Крылова, но и смысловое наполнение традиционного образа в соответствии с особенностями национальной культуры и предыдущего писательского опыта самого автора текста. Исходя из этого суждения, рассмотрим образ сыра в контексте раннего творчества И. А. Крылова и его роли в культуре русского народа.
В первую очередь, стоит заметить, что сыр тесно связан с жизнью пастухов. Существует множество легенд о происхождении конкретных сортов сыра. Приведем несколько примеров.
«Давным-давно в регионе Аверон, на юге Франции, молодой пастух остановился отдохнуть в прохладной известняковой пещере. С собой у него был нехитрый обед: кусок овечьего сыра и ломоть ржаного хлеба. Но заметив неподалёку девушку, он бросил всё и поспешил за ней, оставив еду в темноте пещеры. Вернувшись спустя несколько недель, пастух обнаружил, что сыр изменился до неузнаваемости: его пронизали зеленоватые прожилки, а аромат стал терпким и острым. Вместо того, чтобы выбросить «испорченный» продукт, он рискнул попробовать. И так человечество познакомилось с тем, что позже назовут рокфором».
«Юноша-пастух жил в кантоне Берн в долине реки Эмме. Он был влюблен в дочь богатого крестьянина, причем взаимно. Однако отец слышать не хотел о свадьбе по причине крайней бедности жениха и прогнал сватов прочь. Расстроенный отказом парень даже забыл прочитать молитву перед вечерней трапезой. По местным обычаям, этого ни в коем случае нельзя делать. И вот едва он накрыл на стол, как в дверь забарабанили. Юноша в страхе отворил. Жуткий горный дух (легенда даже не передает его внешний вид, настолько он был ужасен) залетел в хижину, съел все, что можно, и, улетая, сунул в руку пастушку какую-то бумажку. Как оказалось, это был рецепт сыра эмменталь. Пастушок сделал все, как написано, и угостил несговорчивого отца невесты. Богатый крестьянин не только удивился приятному вкусу, но и благословил молодых. Он сразу сообразил, что еще больше разбогатеет, торгуя такой вкуснятиной по всей стране» [6].
Часто подобные легенды связаны не просто с пастухами, но и с сопутствующими образами идиллической жизни, жизни на лоне природы, чистой любви.
Воспользуемся этой идеей и рассмотрим развитие идиллических образов в раннем творчестве Крылова. Басни писатель начал сочинять уже в девятнадцатом веке, но еще в восемнадцатом столетии юный Крылов был известен как автор «Почты духов», драматургии («Кофейница», «Филомена», «Бешеная семья», «Сочинитель в прихожей», «Проказники»), шуто-трагедии «Подщипа», восточной повести «Каиб» и многих других произведений. В ряде произведений из раннего творчества используются идиллические описания или идеи.
Так, например, «в повести «Каиб» мы видим руссоистические мотивы, характерные для молодого Крылова: счастье и добродетель расцветают в удалении от мира, в глухом лесу, в уединении. Здесь подчеркивается, что удаление от мира – вовсе не дворянская идиллия. Эту самую дворянскую идиллию Крылов разоблачает во встрече Каиба с пастухом. Вместо счастливого аркадского пастуха он показывает реального и, конечно, русского крестьянина, голодного, нищего и вовсе не благодушного» [1]. Г. А. Гуковский выявляет важную тенденцию, свойственную раннему творчеству И. А. Крылова: «Крылову вообще была свойственна пародическая манера борьбы с враждебной ему идеологией: он пародировал идиллию в «Каибе», дворянскую трагедию в «Подщипе»; поминальную или похвальную речь он пародировал не один раз».
Мы можем заметить, что с виду идиллическая картина жизни в удалении от мира, на лоне природы разрушается образом голодного и нищего крестьянина.
В оде «Утро», написанной Крыловым в 1789 году, развертывается картина, основанная на контрасте идиллической жизни на лоне природы и суетной, порочной жизнью в городе. Рассмотрим отрывки из этого художественного текста.
В первой половине оды можно заметить множество упоминаний прекрасной жизни пастухов, соединенных с природным началом и чистой, светлой, красивой любовью:
«От света риз зари багряных
Пастух, проснувшись в шалаше,
Младой пастушки с уст румяных
Сбирает жизнь своей душе <…>
Пастух в кустах ее встречает;
Он розу в дар подносит ей;
Пастушка розой украшает
Пучок трепещущих лилей.
Любовь, веселости и смехи
В кустах им ставят трон утехи.
Зефир, резвясь, влечет покров
С красот сей грации стыдливой;
Пастух, победой горделивый,
Стал всех счастливей пастухов».
Крылов описывает картину жизни пастуха и пастушки, полную любви, веселья, смеха. Но, как и в «Каибе», идиллическое описание в дальнейшем разрушается:
«Но ах! в кичливых сих темницах,
Где страсть, владычица умов,
Природу заключа в гробницах,
Нам роет бед ужасных ров,
Не глас Аврору птиц прекрасных
Встречает – вопль и стон несчастных;
Она пред сонмом страшных бед,
В слезах кровавых окропляясь,
Пороков наших ужасаясь,
Бледнея в ужасе, идет».
Аврору, богиню утренний зари, встречает не глас прекрасных птиц, а стон несчастных людей, окруженный «сонмом страшных бед». Подводя итоги, можно обратить внимание, что творчеству И. А. Крылова свойственно разрушение идиллической картины мира реальностью, прекрасное в его творчестве рано или поздно сменяется ужасным.
Данная тенденция сохранилась и в изображении образа сыра в басне «Ворона и Лисица». Как идиллия приводит к обличению пороков цивилизации, «заключившей природу в темницу», так и сыр приносит лишь несчастье, приводит в движение вечное распространение пороков и греха в мире. Действительно, в басне сначала Вороне «где-то бог послал кусочек сыра», а затем уже и Лисица обманула воровку, присвоив себе сыр.
Обратимся к роли сыра в свадебных традициях русского народа. В статье В. Ю. Соломатовой и Е. В. Морозовой «Семантика орнамента свадебных тканых рушников IX–XVIII вв. и их роль в свадебных обрядах» отмечается: «Разрезание сыра при браке по приводу, когда во время сговора подавали сыр (творог в виде плоской круглой лепешки), каравай и кашу, и присутствующие на сговоре родственники жениха и невесты должны были его съесть в знак согласия на свадьбу. После этого решение о свадьбе пересмотру не подлежало. В противном случае нужно было уплатить штраф» [4]. Сыр, каравай и каша становились жертвоприношением Роду и роженицам, которые по языческим представлениям, воплощали предков, заботящихся о продолжении рода.
Обратим внимание, что традиционно свадьба сопровождалась оплакиваниями невесты, ее прощанием со своей прежней семьей. Этот процесс перехода был сродни смерти, он воспринимался как символическое умирание и возрождение. Во время вступления в брак девушка умирала, а вместо нее рождалась замужняя женщина, принадлежащая уже иной родовой системе. Этот переход был связан с образом сыра через ритуал с ним. Можно заметить, что сыр сопровождает трансформацию беззаботности девичьей жизни в тяжесть жизни взрослой, обремененной заботой о доме и своих детях.
Подводя итоги, можно интерпретировать образ сыра в свете раннего творчества Крылова и традиций русского народа следующим образом: сыр - с виду «идеальный продукт», но именно он «пленил» Лисицу, он манит, соблазняет, склоняет к греху (из состояния «невинного блажества» в «обремененность пороком»). Неслучайно сыр привел к «круговороту греха в мире». В басне эта идея выражается в двух строках, окольцовывающих часть с увлекательным рассказом: «Вороне где-то бог послал кусочек сыру» «Сыр выпал – с ним была плутовка такова».
Другим важным образом, раскрывающим противопоставление реального изображения Вороны и её идеального образа в лести Лисицы, является образ ели. В статье Душечкиной Е. В. «Русская елка: Pro et contra» рассматривается значение образа ели в русской культуре. До того, как елка стала символом рождества и празднования Нового года, данное дерево было связано с рядом мрачных обрядов, поэтому в культуре допетровской России его можно считать элементом мортальной символики. «В восточнославянской культуре, а затем у русских, ель была наделена определенными мифологическими смыслами. Произрастая по преимуществу в сырых и болотистых местах, называвшихся в ряде губерний «елками», это дерево с темно-зеленой колючей хвоей, неприятным на ощупь, шероховатым и часто сырым стволом (с которым иногда сравнивали кожу бабы-яги) не пользовалось особой любовью, что, видимо, и обусловило его связь с образами низшей мифологии. Елка считалась «деревом смерти», о чем свидетельствуют многие факты: использование еловых ветвей в похоронном обряде, запрет на посадку ели около дома, запрет на постройку домов из еловой древесины, обычай захоронения самоубийц между двумя елями и ряд др. Некоторые из этих представлений (в частности, использование ели в похоронном обряде) живы до сих пор» [2].
Подобное восприятие ели сохраняется в культуре и более позднего времени, например, в русской поэзии. В стихотворении Ф. И. Тютчева 1830 года можно обнаружить следующие строки:
«Пусть сосны и ели
Всю зиму торчат,
В снега и метели
Закутавшись, спят.
Их тощая зелень,
Как иглы ежа,
Хоть ввек не желтеет.
Но ввек не свежа».
Здесь ели связываются с порой зимы, традиционно сочетающейся со старостью и смертью человека. Её жизнь-зелень «тощая» и при этом «век не свежа». Ели сравниваются с играми ежа, что способствует ощущению остроты, неприятности, дискомфортного восприятия их существования («торчат»).
У А. Н. Будищева, поэта рубежа веков ели также вызывают мрачные ассоциации и соотносятся с мраком, злобой и воем метели:
«Сосны и мшистые ели,
Белые ночи и мрак.
Злобно под пенье метели
Воет пустынный овраг».
В отличие от лиственных пород, хвойные деревья, по мнению А. А. Фета, «пору зимы напоминают», не ждут «весны и возрожденья»; они «останутся холодною красой / Пугать иные поколенья».
Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире», описывая первую встречу Андрея Болконского с дубом, также говорит о том неприязненном впечатлении, которое «задавленные мёртвые ели» производят на героя: «Рассыпанные кое-где по берёзнику мелкие ели своей грубой вечной зеленью неприятно напоминали о зиме» [3].
В общем контексте русского фольклора и литературы можно обратить внимание на связь елей с холодом и отсутствием жизни, не случайно И. А. Крылов выбирает именно это дерево для своей басни. В предшествующей традиции в текстах басен с данным бродячим сюжетом либо дерево не упоминалось («И съесть сбирался, на высокий севши сук» у Федра; «Дядюшка ворон, сидя на дереве» у Лафонтена) или упоминается дуб («И на́ дуб села» у Сумарокова). Крылов же использует именно ель для создания мрачного ореола.
Данные 4 образа (образы-персонажи – Ворона и Лисица и образы-детали – сыр и ель) создают целостную образную систему басенного текста. Их совместное рассмотрение позволяет заметить и особое противопоставление, сопровождающее несоответствие реальности, в которой обитают Лисица и Ворон, и идеального описания, содержащемся в лести героя-трикстера.
Реальность в басне связана с действиями Вороны (темной птицы). В строке «На ель Ворона взгромоздясь» можно обратить внимание на общею тяжесть, создаваемую с помощью деепричастия «взгромоздясь», сопровождаемую мрачным образом ели, а в дальнейшем и круговоротом греха в мире, отраженном в разрушении идиллии (образ сыра). Далее в стихе «Вещуньина с похвал вскружилась голова» вы видим ироничную характеристику вороны - «вещуньи» (предсказательницы, которая с одной стороны, отражает всю несостоятельность ее существования, а с другой, также связана с чем-либо паранормальным, соотнесенным скорее с мраком, чем светом).
В описаниях же Лисицы вы видим противоположную картину, отражающую светлый идеал:
«Голубушка, как хороша! <…>
И верно ангельский быть должен голосок!
Спой, светик, не стыдись!».
Ласковое обращение «голубушка» восходит к образу голубя, который прочно ассоциируется с миром, чистотой, надеждой и божественным присутствием. В культуре голубь также является символом чистой любви (ещё в греческой мифологии голуби считались спутниками богини Афродиты). Далее голос Вороны характеризуется лисой эпитетом «ангельский», а к самой мрачной птице героиня обращается словом «светик».
Подводя итоги, можно сказать, что противопоставление света и мрака усиливает моральную сентенцию, лесть создает несуществующий идеал, противоположный реальности, она лишает возможности изменить мрачность настоящего, существующего положения, именно поэтому она столь «гнусна и вредна» несмотря на то, что приятна самим сближением к идеальной картине.
