Введение
Перенос значительной части межличностного, учебного и профессионального взаимодействия в цифровую среду закономерно повлёк за собой и перенос в неё конфликтов. При этом конфликт, разворачивающийся в мессенджере, социальной сети или на образовательной платформе, не является простой «оцифрованной копией» очного столкновения: он подчиняется собственным закономерностям, обусловленным техническими и психологическими особенностями опосредованной коммуникации – асинхронностью, редукцией невербальных сигналов, публичностью и перманентностью текста, возможностью анонимности [6, с. 321; 7, с. 3-43]. Исследования кибербуллинга и киберагрессии [1, с. 178-191; 4, с. 1073-1137], онлайн-дезингибиции [6, с. 321], гиперперсональной коммуникации [7, с. 3-43] накопили обширный эмпирический материал, однако этот материал остаётся фрагментированным: отдельные феномены описываются изолированно, вне целостной характеристики субъекта цифрового конфликта.
В отечественной конфликтологии сложилась традиция описания конфликтной личности и конфликтности как интегрального свойства [2], а в психологии интернет-коммуникации – традиция анализа цифровой социализации, цифровых рисков и цифровой компетентности [3]. Показательно, что в современной литературе активно разрабатываются смежные понятия – конфликтогенный потенциал цифровой коммуникации, киберконфликт, антисоциальное цифровое поведение, цифровая фрустрация, цифровой стресс [5, с. 15-26], – однако термин «цифровая конфликтность» как обозначение целостного личностного конструкта, интегрирующего индивидуальные предпосылки конфликтного поведения именно в цифровой среде, системной разработки до настоящего времени не получил. Целью настоящей статьи является теоретическое обоснование и введение в научный аппарат понятия «психологический портрет цифровой конфликтности», а также построение его многоуровневой модели. Научная новизна работы определяется тем, что данное понятие и пятиуровневая модель его анализа предлагаются впервые: проведённый анализ публикаций в базах научного цитирования и каталогах диссертационных исследований не выявил работ, в которых цифровая конфликтность рассматривалась бы как целостный личностный конструкт.
Теоретические предпосылки исследования
Понятие конфликтности традиционно рассматривается как интегральное свойство личности, отражающее частоту её вступления в межличностные конфликты и склонность к их эскалации. Н. В. Гришина подчёркивает, что конфликтность не сводится к отдельной черте, а представляет собой комплексную характеристику, включающую когнитивные, эмоциональные и поведенческие компоненты [2]. Это положение задаёт общую логику покомпонентного анализа, однако было сформулировано применительно к непосредственному общению.
Психология опосредованной коммуникации, в свою очередь, выявила ряд специфических эффектов цифровой среды. Дж. Сулер описал эффект онлайн-дезингибиции – ослабление психологических барьеров и норм самоконтроля в сетевом общении, обусловленное анонимностью, невидимостью, асинхронностью и минимизацией статусных сигналов [6, с. 321-326]. Дж. Уолтер показал, что редукция невербальных каналов не обедняет, а трансформирует коммуникацию, порождая феномен гиперперсонального общения, при котором партнёры достраивают образ собеседника, опираясь на минимальные текстовые сигналы [7, с. 3-43]. Метааналитические исследования кибербуллинга [4, с. 1073-1137] и работы отечественных авторов [1, с. 178-191] продемонстрировали, что цифровая среда изменяет саму динамику враждебного взаимодействия: расширяет аудиторию, устраняет временные и пространственные границы конфликта, снижает эмпатическую обратную связь. Проблематика цифровой социализации, цифровых рисков и онлайн-агрессии подростков и молодёжи системно разрабатывается Г. У. Солдатовой с коллегами [3].
Особого внимания заслуживает вопрос о соотношении предлагаемого конструкта с наиболее близким из существующих – понятием цифрового стресса (digital stress). Р. Стил, Дж. Холл и Дж. Кристофферсон концептуализируют цифровой стресс как совокупность стрессовых переживаний, порождаемых ожиданиями постоянной онлайн-доступности, включая компоненты «entrapment» (переживание пойманности обязательством отвечать) и «disappointment» (разочарование от несоответствия отклика ожиданиям) [5, с. 15-26]. Эмпирически цифровой стресс связывается с ростом межличностных конфликтов, что подтверждает конфликтогенный потенциал нормативных ожиданий доступности. Вместе с тем данный конструкт описывает средовой стрессор и реакцию на него, тогда как предлагаемое нами понятие фиксирует устойчивую индивидуальную конфигурацию характеристик субъекта конфликта: цифровой стресс в нашей модели выступает лишь одним из условий актуализации тревожности ожидания, но не покрывает когнитивный, поведенческий, коммуникативный и личностный уровни портрета. Аналогично, разрабатываемые в отечественной литературе понятия конфликтогенного потенциала цифровой коммуникации и киберконфликта характеризуют среду и процесс, но не субъекта.
Таким образом, к настоящему времени описаны, с одной стороны, устойчивые личностные основания конфликтности, с другой – ситуативные эффекты цифровой среды. Недостаёт связующего конструкта, который фиксировал бы устойчивую индивидуальную конфигурацию психологических характеристик, актуализирующихся именно в цифровом конфликтном взаимодействии. Таким конструктом, на наш взгляд, может стать психологический портрет цифровой конфликтности.
Понятие «психологический портрет цифровой конфликтности»
Под психологическим портретом цифровой конфликтности мы предлагаем понимать – вводя данное понятие впервые – целостную, иерархически организованную систему когнитивных, эмоциональных, поведенческих, коммуникативных и личностных характеристик субъекта, которая определяет его предрасположенность к возникновению, эскалации и специфическому протеканию конфликтов в условиях цифровой коммуникации, а также типичные для него способы интерпретации, переживания и разрешения таких конфликтов.
Предлагаемое понятие выполняет три функции. Дескриптивная функция состоит в упорядочении разрозненных феноменов (дезингибиция, флейминг, гостинг, атрибутивные искажения) в единую структуру описания субъекта. Диагностическая функция предполагает возможность построения на основе портрета типологий цифровой конфликтности и соответствующего психодиагностического инструментария. Прогностически-прикладная функция заключается в том, что портрет позволяет предсказывать вероятные сценарии эскалации и подбирать адресные стратегии онлайн-медиации и психолого-педагогической коррекции. Принципиально, что цифровая конфликтность не тождественна общей конфликтности личности: субъект, сдержанный в очном общении, может демонстрировать высокую конфликтность онлайн (и наоборот), что согласуется с данными о расхождении офлайн- и онлайн-поведения [4, с. 1073-1137; 6, с. 321-326].
Многоуровневая модель психологического портрета цифровой конфликтности
Предлагаемая модель включает пять взаимосвязанных уровней, выстроенных от процессов переработки информации к устойчивым диспозициям.
1. Когнитивный профиль. Ядро данного уровня составляют искажения интерпретации, усиливающиеся в условиях дефицита невербальной информации. Во-первых, это атрибутивная предвзятость – систематическая склонность приписывать неоднозначным сообщениям партнёра враждебный смысл и объяснять его поведение негативными личностными диспозициями, а не ситуативными обстоятельствами. Данный механизм восходит к классическим исследованиям каузальной атрибуции и феномену враждебной атрибутивной предвзятости, однако в текстовой коммуникации он приобретает особую силу: нейтральное по замыслу сообщение, лишённое интонации и мимики, декодируется реципиентом в соответствии с его собственным эмоциональным состоянием и ожиданиями. Во-вторых, это катастрофизация паузы – предлагаемый нами рабочий термин для обозначения склонности интерпретировать задержку ответа (в том числе в сочетании с индикаторами «прочитано», «был(а) в сети») как знак игнорирования, обесценивания или скрытой враждебности. Асинхронность, являющаяся технической нормой цифровой коммуникации, субъективно переживается конфликтным субъектом как коммуникативное событие, требующее объяснения, и запускает каскад негативных автоматических мыслей по механизму, аналогичному когнитивному искажению катастрофизации.
2. Эмоциональный профиль. Этот уровень описывает специфику эмоционального реагирования и саморегуляции в сети. Ключевым феноменом здесь выступает онлайн-дезингибиция [6, с. 321-326] – снижение эмоционального самоконтроля, ведущее в своей токсической форме к импульсивным, гневным и оскорбительным реакциям, которые субъект вряд ли позволил бы себе лицом к лицу. Второй компонент – тревожность ожидания: состояние напряжённого мониторинга канала связи в интервале между отправкой сообщения и получением ответа, сопровождающееся руминациями и повторным перечитыванием переписки. Тревожность ожидания тесно сопряжена с катастрофизацией паузы, образуя когнитивно-эмоциональный контур эскалации: тревога усиливает негативную интерпретацию паузы, а негативная интерпретация – тревогу. В отличие от цифрового стресса [5, с. 15-26], описывающего реакцию на средовые ожидания доступности, тревожность ожидания рассматривается нами как устойчивая индивидуальная характеристика эмоционального профиля, различающая субъектов при равных средовых условиях. К этому же уровню относится сниженная эмпатическая обратная связь: отсутствие непосредственно наблюдаемой эмоциональной реакции партнёра ослабляет естественные тормозящие механизмы агрессии [4, с. 1073-1137].
3. Поведенческий профиль. Данный уровень фиксирует типичные стратегии цифрового конфликтного поведения. Классическая типология стратегий поведения в конфликте К. Томаса (соперничество, сотрудничество, компромисс, избегание, приспособление), детально проанализированная в отечественной конфликтологии [2], в цифровой среде дополняется специфическими паттернами: эскалационное поведение (флейминг, переход на личности, использование демонстративной пунктуации и капслока), демонстративное избегание (гостинг – односторонний разрыв коммуникации без объяснений, игнорирование при подтверждённом прочтении), апелляция к аудитории (перевод приватного конфликта в публичную плоскость, скриншотинг переписки, мобилизация третьих лиц), техническое доминирование (блокировка, удаление сообщений, исключение из групп) и отсроченная агрессия (накопление претензий с последующим «взрывом» в виде длинного обвинительного сообщения). Существенно, что цифровая среда позволяет субъекту комбинировать стратегии, недоступные в очном общении, – например, избегать прямого диалога, одновременно эскалируя конфликт публично.
4. Коммуникативный профиль. Этот уровень характеризует особенности кодирования и декодирования сообщений. Со стороны кодирования значимы: степень владения средствами компенсации невербалики (эмодзи, стикеры, метакоммуникативные пояснения), склонность к категоричным и обобщающим формулировкам, культура цитирования слов партнёра. Со стороны декодирования – точность распознавания эмоционального тона текста и толерантность к его неоднозначности. Низкая цифровая коммуникативная компетентность [3] повышает вероятность так называемых конфликтов недопонимания, когда столкновение порождается не реальным противоречием интересов, а ошибкой интерпретации. Гиперперсональный характер онлайн-общения [7, с. 3-43] усиливает и позитивные, и негативные проекции: в условиях конфликта достраиваемый образ партнёра быстро демонизируется.
5. Личностный профиль (предикторы). Верхний уровень модели образуют устойчивые диспозиции, выступающие предикторами цифровой конфликтности. К ним, по данным имеющихся исследований, могут быть отнесены: высокая враждебность и черта гневливости, нарциссические тенденции, связанные с повышенной чувствительностью к обратной связи в социальных сетях, низкая способность к произвольной регуляции эмоций, импульсивность, низкая толерантность к неопределённости (питающая катастрофизацию паузы), тревожный тип привязанности, а также дефицит цифровой компетентности [3; 4, с. 1073-1137]. Отдельного внимания заслуживает опыт виктимизации: жертвы киберагрессии нередко впоследствии сами демонстрируют агрессивные паттерны, что указывает на циклический характер формирования цифровой конфликтности [1, с. 178-191; 4, с. 1073-1137].
Уровни модели связаны отношениями взаимной детерминации: личностные диспозиции задают вероятность актуализации когнитивных искажений; когнитивные искажения запускают эмоциональные реакции; эмоциональные состояния реализуются в поведенческих стратегиях, опосредованных коммуникативной компетентностью субъекта. Портрет конкретного субъекта может быть описан как индивидуальная конфигурация выраженности компонентов всех пяти уровней, что открывает возможность построения эмпирических типологий (например, «тревожно-избегающий», «импульсивно-эскалирующий», «демонстративно-публичный» типы цифровой конфликтности).
Прикладное значение конструкта
Введение предлагаемого понятия имеет ряд прикладных следствий. В практике онлайн-медиации портрет цифровой конфликтности позволяет медиатору уже на диагностическом этапе прогнозировать вероятные точки срыва процедуры (например, интерпретацию технической паузы как саботажа) и превентивно вводить коммуникативные правила – регламент времени ответа, запрет на скриншотинг, метакоммуникативные маркеры тона. В психологическом консультировании модель задаёт мишени когнитивно-поведенческой работы: реатрибуция неоднозначных сообщений, декатастрофизация пауз, развитие навыков отсроченного ответа. В педагогической практике конструкт может служить основой программ формирования цифровой коммуникативной компетентности и профилактики киберагрессии обучающихся [1, с. 178-191; 3], смещая акцент с запретительных мер на развитие интерпретативных и саморегуляционных умений. Наконец, в исследовательском плане модель задаёт операциональную рамку для разработки опросника цифровой конфликтности, валидизация которого составляет перспективу нашей дальнейшей работы.
Заключение
Проведённый обзор показывает, что накопленные в психологии цифровой коммуникации данные о дезингибиции, атрибутивных искажениях, киберагрессии и специфических стратегиях онлайн-поведения нуждаются в интегрирующем конструкте. В качестве такого конструкта впервые предложено и обосновано понятие психологического портрета цифровой конфликтности – целостной системы характеристик субъекта, организованной в пять уровней: когнитивный, эмоциональный, поведенческий, коммуникативный и личностный. Модель обладает дескриптивным, диагностическим и прогностическим потенциалом и может служить теоретической основой для разработки психодиагностического инструментария, типологий цифровой конфликтности и адресных программ онлайн-медиации и психолого-педагогической профилактики. Ограничением настоящей работы является её теоретический характер; эмпирическая верификация структуры модели, включая проверку выделенных предикторов, составляет задачу последующих исследований.
