Народная война 1812 года – правда или миф?

«Народная война 1812 года» – когда люди вспоминают или говорят об этом историческом явлении, то им, как правило, сразу приходит на ум роман Л. Н. Толстого «Война и мир» и знаменитый пассаж из него: «…дубина народной войны поднялась со своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие» [1, с. 144]. Такое представление уже долгое время преобладает в умах обывателей и в историографии. Но, нужно заметить, что этот взгляд не раз подвергался справедливой критике, которую мы рассмотрим в данном исследовании. Кроме того, в нашей стране патриотизм становится некой идеологией. По этой причине исторические мифы, даже те, которые были ранее разоблачены, приобретают всё большую силу. Этот процесс идеологизации и мифологизации отечественной истории приводит к нетрезвой и необъективной оценке исторических событий, как в прошлом, так и в настоящем, это, в свою очередь ведёт к национальному самодовольству и псевдопатриотизму – такое явление еще в XIX веке пренебрежительно обозвали «квасным патриотизмом». С квазипатриотизмом мы можем столкнуться в работах «советских сочинителей» (по выражению известного историка и специалиста в области войны 1812 года – Андрея Ивановича Попова). В их работах сильно влияние идеологии, а значит подтасовка фактов, их приукрашивание и преувеличение является обычным делом (в данной работе мы приведем соответствующие примеры). Отсюда и вывод - идеологический контроль над исторической наукой или, иными словами, нахождение науки в рамках идеологических догм ведет к ее деградации, и наука становится фальшивкой – не наукой.

Обратимся к термину «народная война». Как правило, желая найти определение того или иного термина, обращаются к Толковому словарю Даля. Так, по В. И. Далю народная война – это война, «в которой весь народ принимает, по сочувствию к поводу раздора, живое участие» [2]. Теперь нужно разобраться, что в контексте народной войны 1812 года подразумевалось под понятием «народ». Ведь и тут не все так просто.

Дворянская (официальная) историография исходила из постулата о единении в 1812 г. «всех состояний», а значит, подразумевала все сословия. Так, дворянский историк Г. Зельницкий писал, что манифестом Александра I «приглашаются все сословия народа возстать против нарушителя спокойствия», что на этот призыв откликнулись «все состояния народа». А. И. Михайловский-Данилевский писал: «…после призывов царя «свойство войны должно было измениться и принять новый вид», она стала «народной», а точнее национальной» [3].

В советской (марксистской) историографии, следуя марксистко-ленинским постулатам о ведущей роли народных масс в развитии мировой истории, под народом подразумевались исключительно низшие сословия, в основном, крестьянство. Ни о каком «единении всех состояний» не шло и речи, напротив, активно продвигалась идея классовой борьбы (как того и требовала марксистская идеология).

Порой советские авторы слишком увлекались служению идеям Маркса. Так, из работы А. И. Попова узнаем: «В. И. Бабкин уверял, будто «с первых же дней на территории, занятой неприятелем, возникли повсюду очаги борьбы “на два фронта» – против иноземных и внутренних угнетателей... С первых же дней вторжения неприятеля белорусские и литовские крестьяне «взбунтовались почти во всех деревнях». При этом он почему-то сослался на публикатора В. И. Харкевича, а не на А. Х. Бенкендорфа, которого тот процитировал; последний же имел в виду только Витебскую губернию. “Волна крестьянских восстаний охватила и территорию Прибалтики», – написал Бабкин и привёл один единственный пример. В одном только Вышневолоцком уезде Тверской губернии Бабкин насчитал более 30 волнений, тогда как доподлинно известно всего о 2 случаях на всю губернию! Таким же образом Б. С. Абалихин заявил, будто «вся занятая французами часть Волыни была охвачена... народным восстанием». В доказательство этого он привёл только письмо генерала А. П. Тормасова, опустив в нём одну фразу: «жители, возмущенные Варшавскою конфедерациею, скрылись в леса и болота, где, находясь преграждают сообщение войск, нападают на транспорты и партии и схватывают курьеров». Таким способом жители, вредившие российским войскам, превратились в «наших партизан». К тому же в письме речь шла не о Волыни, а о Гродненской губернии. В опубликованных документах нет никаких сведений о крестьянских бунтах на Волыни» [4]. Как видим, А. И. Попов не зря называет советских «историков» сочинителями: вместо двух волнений Бабкин берет с потолка цифру о тридцати волнениях, он же дает ссылки не на те документы, а эта халатность и безалаберность никак не достойна ученого мужа. Тов. Абалихин и вовсе подтасовывает факты для создания выгодной картинки в угоду официальной «единственно верной» идеологии.

Впервые о том, что война 1812 года была народной, начали утверждать дворянские историки, в основном это были декабристы, которые нередко идеализировали народ и приписывали, может быть, не чуждые им качества, но все же те, которые были не присущи им в контексте войны 1812 года. Так, Н. И. Тургенев (в войне вовсе не участвовавший) писал, что в 1812 году «крестьяне, по собственному почину, взялись за оружие. Везде, в чисто русских губерниях, крестьяне вели партизанскую войну [9, с. 17]. «Народная война 1812 года, – писал декабрист А. Е. Розен, – вызвала такую уверенность в народной силе и патриотической восторженности, о коих до того времени никакого понятия... не имели». А декабрист Я. М. Андреевич уверял, будто именно русский мужик и «не кто другой спасители России…» [4]. О единении всех сословий, но отрицании народности войны 1812 г., высказывался и писатель-баснописец С. Н. Глинка: «Войну 1812 года нельзя в полном смысле назвать войною народною. (И слава Богу)! Война народная за Россию была у предков наших в трехлетнее междуцарствие, когда, по словам грамот и летописцев того времени: престол вдовствовал. Но в наш двенадцатый год, Россия, под щитом Провидения, восстала за Отечество в полноте жизни своей; в недрах ея действовали: Царь, войско и народ; действовали нераздельно мыслию, душою и мышцею» [6, с 263]. Но нужно понимать, что декабристы – это узкий круг прогрессивно мыслящего дворянства и их изречения за весь народ крайне сомнительны. Кроме того, они, как офицеры, не могли доподлинно видеть поведение народа, так как попросту находились на другом театре военных действий. Прав был тов. Ленин: «Страшно далеки были они от народа» [5].

Также можно вспомнить известного французского историка Альберта Вандаля и его во многом романтический (как это ни странно для историка, выступающего с французской стороны) пассаж о патриотизме русского народа: «Народ отрекся от своих сомнений, обуздал свое горе. Он понял план сопротивления и спасения родины, которым вдохновлялся император, и инстинктивно примкнул к нему. С мрачной покорностью судьбе он сплотился около своего государя – своего отца. В эти торжественные дни у государя и народа была одна душа, одна скорбь, одна молитва; между ними, по молчаливому соглашению, состоялся тесный договор. Каждый с печалью в душе стойко остался на своем месте и исполнял свой долг. Пораженная, израненная Россия встала на ноги; она поднялась плотной, нераздельной массой и была несокрушимо сильна своей верой и своим послушанием». Вероятнее всего, Вандаль вдохновлялся высказываниями тех же декабристов. По ходу темы станет понятно, почему данное изречение достойно скорее литературно-художественного текста, нежели научно-исторического [7, с. 534].

Кроме Вандаля было еще достаточно иностранцев и «наших», которые своими высказываниями конструировали идею народной войны. Начнем с А. С. Шишкова – государственного секретаря и министра народного просвещения. В наше время его бы скорее называли пропагандистом или чиновником, работающем в отделе пропаганды и идеологии. Это становится понятно из его высказываний и манифестов. Вот один из его типичных восторженных манифестов-призывов к единению всех сословий: «Благородное дворянское Сословие! Ты во все времена было спаситель Отечества; Святейший Синод и духовенство! Вы всегда теплыми молитвами своими призывали благодать на главу России; народ Руской! Храброе потомство храбрых Славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремлявшихся на тебя львов и тигров; соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках, никакие силы человечества вас не одолеют». Вот о «единении всех состояний»: «Войско, вельможи, дворянство, духовенство, купечество, народ, словом все государственные чины и состояния, не щадя ни имуществ своих, ни жизни, составили единую душу, душу вместе мужественную и благочестивую, толико же пылающую любовию к отечеству, колико любовию к Богу. От сего всеобщего согласия и усердия вскоре произошли следствия едва ли имоверныя, едва ли когда слыханные». Как замечает историк В. С. Парсамов: «В манифестах А. С. Шишкова народ неизменно упоминается на последнем месте как низшее, а, следовательно, последнее по значению сословие, принимающее участие в войне. Все сословия России Шишков делил на три категории: дворянство, духовенство и простой народ. Патриотизм каждого из этих сословий имел корни в идеологизированной истории Смутного времени, позволяющей видеть «в каждом Дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина»». «Этим сословным единением не только определялся характер войны, но и утверждался незыблемый принцип социальных отношений. Будучи вспомогательной силой в военном отношении, простой народ, в представлении Шишкова, является основой национальной культуры, носителем тех ценностей, который могут и должны быть противопоставлены французскому культурному влиянию». Также в своих манифестах Шишков возбуждал ксенофобию по отношению к французскому народу: «Хотя конечно во всяком и благочестивом народе могут быть изверги; однако же, когда сих извергов, грабителей, зажигателей, убийц невинности, оскорбителей человечества, поругателей и оскорбителей самой Святыни, появится в целом воинстве почти всяк и каждый; то не возможно, чтоб в народе такой Державы были благие нравы <…>. Сами Французские писатели изображали нрав народа своего слиянием тигра с обезьяною; и когда же не был он таков?». Далее идет перечисление преступлений, совершенных во время Французской революции, за которыми следуют риторические вопросы: «Где человечество? Где признаки добрых нравов? Вот с каким народом мы имеем дело!». Шишков типичный консерватор – он признавал присущую французам «некогда приятность общения», но губительное воздействие философских идей XVIII в. («адския изрыгнутыя в книгах их лжемудрствования»), эпоха Просвещения якобы развратила французов и представлялась Шишкову источником всех преступлений. На контрасте окаянных французов он выделяет русских - древний и благочестивый народ, «в них издревле течет громкая победами кровь Славян». Для А. С. Шишкова характерны наряду с консервативными взглядами сродные с ними – контрреволюционные. Он печется о культурном потенциале русского народа, его исконности, традиционности, патриархальности, православности, ну и конечно о его преданности своему царю и помещикам. Поэтому для него более важным является не столько военная победа, сколько мысль о том, чтобы «адския изрыгнутыя в книгах их лжемудрствования» идеи французского Просвещения не проникли в головы крестьян и не разрушили систему, ревнителем которой он являлся: системы «православия, самодержавия, народности» (конечно, «уваровская троица» появилась позднее, уже при правлении Николая I, но сути это не меняет). «Опаснее для нас дружба и соблазны развратного народа, – писал Шишков, – чем вражда их и оружие» [5].

Одним из европейских мыслителей, желавших поражения Наполеону и также уповавших на национальную самобытность русских, был Сардинский посланник в России Жозеф де Местр. Он смотрел на войну 1812 года, как на эпизод в «гражданской войне рода человеческого». Кажется, Местр настолько ненавидел Наполеона и его режим, что его изречения порой доходили до абсурда: «Нигде человек не пользуется такой свободой и не делает в такой степени все, что захочет, как в России». Излишним будет говорить о том, что это не имеет ничего общего с российской действительностью начала XIX века. Тем не менее, Местр, видимо, поистине считал, что в этом заключается российский парадокс, который и сыграл решающую роль в войне 1812 г.: рабство русских крестьян «отнюдь не исключает народного энтузиазма». О народном энтузиазме будет сказано отдельно. Однако Местр признает, что, несмотря на «дух общественного единения, безграничную преданность и непоколебимую верность» русские не смогут противостоять «в военном отношении, в дерзости планов, а также в единстве, силе, быстроте маневров, в полной согласованности этой ужасной игры». «Бонапарта погубил сам Бонапарт» – резонно заключает де Местр. Все-таки, несмотря на всю ненависть к Бонапарту, он признает его выдающиеся полководческие таланты. Но это не отменяет его враждебного отношения ко всем веяниям с Запада. Местр, несмотря ни на что, подчеркивает решающую роль народа в исходе войны 1812 г.: главное, в чем он (Наполеон – В.П.) ошибся, – уверяет де Местр, – это «в характере и настрое русского народа <…>. Бонапарт полагал, что имеет дело с горожанами Франции или Италии, такими, какими мы их знаем». Из этого Парсамов делает вывод: «Таким образом, русский народ, а не царь и его армия, одолели Наполеона в 1812 году. Это обстоятельство для Местра стало поводом высказаться против реформ и европеизации России. Русские восстали против Наполеона именно потому, что они не европейцы. И в этом отношении не Наполеон, а само русское правительство, стремящееся к европеизации, является главным врагом своего народа». Далее мы разберем какой вклад внес именно «русский народ», а не «царь и его армия» в «одоление Наполеона в 1812 году» и увидим насколько прав де Местр в своих консервативных взглядах и имеют ли они на то основание.

Мадам де Сталь тоже, но еще в более комплементарной форме, высказывалась о России и русских. Но сначала нужно сказать о том, как получилось так, что та Мадам де Сталь, которая воспевала свободу, Революцию, Францию, та Мадам де Сталь, которая была центром сосредоточения французской аристократии и интеллигенции в своих знаменитых салонах, вдруг оказалась в отсталой, закостенелой и варварской России и начала ее противопоставлять «деспотии наполеоновской Франции».

А все началось с конфликта на личной почве. 5 декабря 1797 года – молодой генерал Бонапарт, после Итальянской кампании, двадцати выигранных сражений, окрыленный победами и славой, триумфально возвращается в Париж. В самом Париже его уже ждала с нетерпением Мадам де Сталь. «Она жаждала увидеть черты его худого лица, обрамленного длинными прямыми волосами, увидеть в его глазах огонь любви к свободе родины». Де Сталь была просто без ума от гения Наполеона: «Я не находила слов, чтобы отвечать ему…. Когда я немного пришла в себя от своего смущения и удивления, я почувствовала, как во мне растет чувство страха… После я еще несколько раз встречалась с ним, но никогда в его присутствии я не могла дышать свободно. Каждый раз, как я слышала его разговор, меня всегда поражало его превосходство». Де Сталь признавалась Люсьену Бонапарту: «Перед вашим братом я вдруг тупею, потому что хочу ему понравиться. Я вдруг теряю всякое соображение, хочу с ним говорить, ищу слова и произношу все фразы вкривь и вкось. Я хочу заставить его обратить на меня внимание – и – увы! – делаюсь в его присутствии глупа, как индюшка». Она часто писала ему многочисленные письма во время Итальянской кампании: «Ее письма, которые она писала главнокомандующему итальянской армией, – утверждала Гертруда Кирхейзен, – были похожи скорее на пламенные объяснения в любви, нежели на выражения чистого восхищения перед военным гением». Но в ответ на пламенную любовь, восхищение и преклонение перед гением, Мадам де Сталь получала холод, пренебрежение и отвращение со стороны Бонапарта. Конечно, молодому генералу льстило, что его сравнивали со Сципионом и Танкредом, но это восхищение проявлялось дамой, в которой соединялись все ненавистные Бонапарту черты, которые, по его мнению, могут быть у женщины: «Мадам де-Сталь, по его мнению, обладала слишком мужским умом и слишком эмансипированной натурой, даже и в кокетстве, которое она вначале расточала перед молодым генералом. Желание непременно играть первую роль в свете, ее ярко выраженное стремление властвовать, все это было ненавистно в женщине для него, который сам был властолюбив и честолюбив». Наполеон, как, впрочем, известно, был влюблен в Жозефину – полную противоположность де Сталь, ему нравилась «настоящая женщина». Жозефина была «артисткой любви», не было и того слишком уж мужского интеллекта, амбиций, напротив, она была слабая, мягкая, податливая, она ни на что не претендовала, кроме красоты и женского обаяния. Из этого следует, что обожание Мадам де Сталь было отвратительно Наполеону. Личный секретарь Наполеона Луи де Бурьенн часто был свидетелем насмешливых замечаний со стороны генерала Бонапарта, когда он получал восторженные письма женевской писательницы. Наполеон иногда прочитывал ему вслух некоторые места из этих писем и говорил потом со смехом: «Бурьенн, понимаете ли вы хоть что-нибудь в этих несуразностях? Эта женщина совсем сумасшедшая». Он приводил Мадам де Сталь в отчаяние своими сухими ответами: «Так, однажды она хотела узнать, какая, по его мнению, была самая замечательная в мире женщина, на что он ответил ей: «Та, которая больше всех нарожала детей»». Кроме того, де Сталь из ревности позволяла себе нападки на Жозефину. Гертруда Кирхейзен докладывает: когда «в одном из писем мадам де-Сталь намекнула на то, что такой гений, как он, связал свою судьбу с маленькой ничтожной креолкой (Жозефиной – В. П.), которая недостойна его и не может его понять, и что только такая пламенная душа, как она (Мадам де Сталь), может быть предназначена для такого героя, то тогда Наполеон возмутился окончательно». Но последней каплей для Наполеона стали политические высказывания Жермены де Сталь, дискредитирующие его режим. Появление книги «О литературе» и спровоцировало её дальнейшую скитальческую жизнь. Как сообщает Гертруда Кирхейзен: «Эта книга была ее политическим credo. За то, что она мужественно и решительно доказывала там, что только свобода и республиканские учреждения могут способствовать прогрессу и совершенствованию человечества, за то, что она возвеличивала в ней революцию и наносила удар 16-му Брюмера, за это первый консул изгнал ее за сорок миль из окружности Парижа. Правда, в своем произведении она не делала никаких вылазок против личности Наполеона, но оно было полно тысячи стрел, направленных на него и на его правление. Если он желал сохранить свой авторитет – а его власть стояла тогда далеко не на такой твердой почве, как полагают, – то он должен был действовать со всей строгостью против автора подобной книги» [8, с. 389-405].

Итак, Жермена де Сталь скиталась по миру: сначала отправилась в свое первое путешествие в Германию, затем, после смерти отца, в Италию. И, наконец, 14 июля 1812 года, в день взятия Бастилии, де Сталь пересекла границы Российской империи. Для нее эта дата была символичной: «Я пересекла границу России 14 июля, в день, когда началась Французская революция, и это совпадение поразило меня, отрезок истории Франции, начавшийся 14 июля 1789 года, завершился для меня в этот день». Для нее началась новая эпоха. С этого момента она начинает противопоставлять деспотии наполеоновской Франции свободу александровской России. Отныне Наполеон – восточный деспот, а Александр – просвещенный европейский монарх. Не лишним будет вспомнить её же слова о Наполеоне, как о «лучшем республиканце Франции» и о «самом свободолюбивом из всех французов». Но неудачи на личном и политическом фронте заставили поменять взгляды (тут заметим, между прочим, что́ заставляет менять людей взгляды и из-за чего рушатся принципы). Итак, отныне варварство (в данном случае варварство русских) становится некой положительной чертой. Де Сталь писала, что под варварством она понимает «некую энергию, которая способна заменять нациям удивительную мощь, даруемую свободой». Но скользким вопросом для переорганизации ее позиций и принципов оставалось крепостное право. Вот что пишет историк В.С. Парсамов по этому поводу: «В «Рассуждениях о Французской революции» она обошла эту проблему молчанием, зато в «Десяти годах в изгнании» дала идеализированный образ русского рабства, при котором «знать и народ, можно сказать, живут одной семьей, как в античности», – поэтому сопротивление Наполеону является единодушным порывом всей нации». Сюрреалистичность и романтичность этого изречения абсолютно очевидны. Скорее всего, это чудное рассуждение (и многие другие) о, будто царящей в России гармонии взаимоотношений между знатью и народом, аж как в античности, порождены уязвленным самолюбием и безответной любовью и нужно было во что бы то ни стало отомстить и принять сторону неприятеля. Одним словом, пришлось «записаться в русские». Она также писала, что «в этих обстоятельствах (войны 1812 г. – В. П.) крестьяне сами страстно желали сражаться с врагом, господа же оказывались не более чем исполнителями их воли». Это высказывание также не имеет никакого отношения к исторической реальности и об этом будет более подробно сказано в следующей главе, где будут приводиться соответствующие факты и свидетельства. Итак, еще раз: некогда известнейшая салонщица Мадам де Сталь, у которой концентрировались все сливки французского общества; де Сталь, которая олицетворяла собой эстетику Революции и Свободы, эстетику французской утонченной культуры, отныне «русская» и теперь восхищается бородой русского крестьянина, которая «олицетворяет силу, достоинство и благочестие русского человека». Де Сталь вдруг «тотчас полюбила восточное одеяние так сильно, что огорчалась, видя русских в европейском платье; я опасалась, что они вот-вот покорятся деспотической власти Наполеона». В самобытности русского народа она и видит залог победы над Наполеоном. Две стихии, считала мадам де Сталь, русская нация и природа – сокрушили наполеоновское могущество.

Одним из факторов вдохновивших мадам де Сталь на подобные мысли был Готгильф-Феодор Фабер и его письмо к ней. В связи с этим, не лишним будет отметить, кем был г. Фабер. В 1812 году Фабер служил в статистическом отделении Министерства полиции, а в 1813 г. недолгое время редактировал газету российского МИД «Conservateur impartial». А с мадам де Сталь он познакомился во время её посещения России в 1812 г. Авторская копия письма Фабера к де Сталь хранится в архиве А. Н. Оленина, которому Фабер ее отправил для публичного чтения. Фабер писал: «Народ (la nation) спас Россию, <…> этот народ (се peuple), который еще так близок к природе с его грозными бородами и щетинистыми волосами». Он также пишет о самоотверженном патриотизме русских крестьян: «Как только французы приближаются к деревне, она опустошается ее жителями от всего, что в ней находится; женщины, дети, старики и раненые отправляются вглубь территории, остаются только люди, способные сражаться; они выбирают предводителя, они вооружаются. Все, что не может быть вывезено, уничтожается. Родная земля должна представлять только руины и пепел». Пожар Москвы стал, по его мнению, кульминацией народного сопротивления Наполеону: «Пепел Москвы – свидетельство той жертвы, на которую способен народ, укоренившийся в своей ненависти к агрессору, пришедшему на его территорию. Да, вероятно, русские, как в деревнях, так и в столице хотели оставить ему только руины». Главный пафос письма относится к идеализации крепостного права. Фабер утверждает, что «рабство в том виде, в каком оно существует в данный момент в России, спасло государство». Кроме того, он подчеркивает, что «народное движение не было бы таким однородным, быстрым и единообразным. Более того, не было бы самого движения, которое мы наблюдали». Потом оказывается, что у крестьян и помещиков была великая взаимность, и крестьяне вовсе не мечтали о свободе: «Слово «свобода» для него лишено смысла... Подчиненность для этого народа – привычка; его преданность ему необходима: такова его природа... Добрые поселяне свято сохраняли все связи, соединявшие их с правительством и помещиками... Они все встали вокруг своих господ на защиту общей родины». Может быть, в отдельных случаях это так и было, но известно множество фактов, связанных с убийством помещиков, причем при помощи французов и перехода крестьян на их сторону. Но об этом еще будет сказано по ходу повествования. Если рассматривать письмо Фабера в глобальном смысле, то в нем противопоставлялось просвещение (цивилизация) – варварству; порочная цивилизация добродетельным дикарям.

Уже упоминаемый А. Н. Оленин, в 1812 г. занимавший должность «правящего делами государственного секретаря», вместо находящегося при действующей армии А. С. Шишкова, часто публиковал собранный материал о настроении русских крестьян на страницах «Сына Отечества», «желая, чтоб достохвальная и неимоверная приверженность Руских слуг к Господам своим была всем известна». В этих записях повторяется мысль о противопоставлении «просвещенному Европейцу» «благочестивого Руского человека». «Все они, – писал Оленин о французах, – дети неистовой Французской революции». В России же царят отеческие нравы, связывающие патриархальными отношениями помещиков и крестьян. В сознании Оленина крепостничество, как свидетельство национального варварства оказывается предпочтительней эксцессов просвещения, порожденных Французской революцией.

Ф. В. Ростопчину, как генерал-губернатору Москвы, нельзя было рассуждать чисто идеологически, оторвано от реальности, как это делали Фабер и Мадам де Сталь, ему нужно было принимать практические решения. Задача X Ростопчина состояла в том, чтобы не допустить новой пугачевщины. Еще в 1806 году, по случаю издания манифеста об ополчении, Ростопчин писал Александру I: «Все сие усердие, меры и вооружение, доселе нигде неизвестные, обратятся в мгновение ока в ничто, когда толк о мнимой вольности подымет народ на приобретение оной, истреблением дворянства, что есть во всех бунтах и возмущениях единая цель черни, к чему она ныне еще поспешнее устремится по примеру Франции и быв к сему уже приуготовлена несчастным просвещением, коего неизбежные следствия есть гибель закона и царей». Народная война должна, по Ростопчину, питаться не высокими освободительными идеями, а примитивной ксенофобией и тем диким патриотизмом, о котором Фабер писал мадам де Сталь. Поэтому на свет выходит такое явление, как «ростопчинские афишки». Так о них отзывается купец 2-й гильдии М.И. Маракуев: «Глупые афишки Ростопчина, писаные наречием деревенских баб, совершенно убивали надежду публики». По воспоминаниям Д. П. Рунича, «тотчас после назначения и по приезде в Москву Ростопчин стал разыгрывать из себя друга народа. <…> Полиция распространяла каждое утро по городу бюллетени, печатаемые по его приказанию и написанные площадным языком. <…> Занимая, с одной стороны, этими глупыми шутками праздношатающихся, он вселял, с другой стороны, ужас, проявляя свою власть такими жестокими мерами, которые заставляли всех трепетать». Как докладывает В. С. Парсамов: «Государственная идея, по мнению Ростопчина, должна питаться не зыбкими европейскими истоками, а основываться на прочном народном фундаменте. Поэтому не европеизированное дворянство, а русский народ, контролируемый властью, в союзе с императором способен одержать победу над внешним врагом. Ростопчин всячески старался преуменьшить роль дворянства в победе над Наполеоном в пользу царя и народа. Нарышкина явно со слов отца писала: «Александр и его народ исполнили свою благородную миссию, но дворянство проявило себя не на уровне задачи, поставленной перед ним Провидением. Только оно имело бесстыдство, руководствуясь ничтожными личными интересами, чернить и клеймить тот пылкий патриотизм, который подготовил московским пожаром гибель французской армии». Про инициативность дворянства еще будет сказано. Но, надо отметить, что главную роль в спасении Отечества Ростопчин отводил себе.

Для завершения мифа народной войны, 8 августа 1812 г., на должность главнокомандующего был назначен Кутузов. По воспоминаниям Н. Н. Муравьева-Карского, «известие сие всех порадовало не меньше выигранного сражения. Радость изображалась на лицах всех и каждого». Хотя особого повода для радости и не было, как и для отстранения Барклая де Толли от поста главнокомандующего, ведь Кутузов просто продолжил его тактику отступления и строил французам знаменитый «золотой мост», да и к тому же до этого времени в военных кругах он отнюдь не слыл талантливым полководцем. Так, по воспоминаниям А. Коленкура, Наполеон был уверен, что «Кутузов <…> даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву» (так, кстати, и произошло). С. Шуазель-Гуфье передает слова, сказанные ей секретарем Наполеона герцогом Бассано после получения известия о назначении Кутузова главнокомандующим: «Надо надеяться, что мы вскоре заключим мир, ибо г. Кутузов имеет талант проигрывать битвы». Но тут же мемуаристка комментирует эту фразу: «Политику, по-видимому, не принимали в расчет, а между тем разве не она помогает одерживать победы?». С. Шуазель-Гуфье была права – Кутузов нравился народу, и его назначение было чисто политическим ходом, вызванным напряженным и разрушающим армию враждебным отношением солдат к немцу Барклаю де Толли, они считали его изменником. Александр I тоже был невысокого мнения о Кутузове, поминая об Аустерлице. Но Кутузов был русский, поэтому простые солдаты прощали ему то, чего не прощали Барклаю. Вот как характеризует полководца историк В.С. Парсамов: «Вместе с тем Кутузов был человеком редкого обаяния. До глубокой старости, несмотря на дряхлость и физическое уродство он пользовался успехом у женщин. Прекрасно владея словом, он бывал то по-русски насмешлив, то по-французски остроумен и с одинаковой легкостью находил общий язык и с великосветской красавицей, и с русским солдатом. По своему психологическому складу Кутузов очень напоминал И. А. Крылова, который чувствовал в нем родственную душу и прославлял в своих баснях. Их сближало и показное добродушие, и лукавство, и неискренность, и тонкое понимание национального менталитета. Словом, Кутузов был глубоко русский человек со всеми его слабыми и сильными сторонами». Кутузов прочно закрепился в мифе о народной войне, как один из её символов и главный вдохновитель и организатор.

Между тем, не лишним будет заметить, что раньше всех подготовился к организации «народной войны» Александр I – еще в 1806 г. В сущности, это были рекрутские наборы. Александр уже тогда понимал (или планировал), что военные противостояние с Наполеоном будет вестись на территории России [5].

Скажем о различии между партизанскими и крестьянскими отрядами. В советской историографии любили упоминать о «народно-партизанских отрядах» (В современных учебниках истории под авторством В. Р. Мединского, когда заходит речь о народной войне, также упоминается некое «крестьянское партизанское движение»). Кроме того, еще на рубеже 19–20 вв. в литературе наметилась тенденция неправомерного именования народных дружин (кордонов) «партизанскими отрядами»».

Между тем, сразу стоит отметить, что это два абсолютно разных понятия, два разных формирования (партизанские дружины и крестьянские отряды) по своему значению, функциям боевому вкладу, организации, составу командования и войск. Рассмотрим, в чем заключалась сущность партизанского движения. Подполковник Чуйкевич, по поручению Барклая, так определял задачи партизан: «беспрестанно развлекать внимание неприятеля, посылая сильные партии иррегулярных войск безпокоить его денно и нощно»; «иметь несколько отделенных летучих отрядов из легких войск по одной или по две тысячи человек... Дело их есть прорывать безпрестанно неприятельскую операционную линию и действовать на флангах и в тылу неприятеля». В «Военном словаре» Тучкова (1818 г.) находим следующее определение: «партизан – чиновник... которому поручаются партии, составленные из отборных легких войск. Должность его есть безпокоить набегами неприятельскую армию, снимать посты или отделенные пикеты, захватывать транспорты и прочее». [11, ч. I. с. 239, ч. II. с. 36]. Как можем заметить, партизан – это чиновник, но не как не человек из народа (то бишь крестьянин, например). О различии понятий пишет А. И. Попов: «Современники никогда не называли отряды крестьян партизанскими; в источниках они обозначались иначе: «поселяне, вооруженные обитатели, вооруженные крестьяне, кордоны пограничные, ополчение, внутреннее охранное войско». Давыдов четко различал «партизан и поселян», «партии и поселян», называя последних «поголовным ополчением, общим и добровольным ополчением поселян»; он писал о «народной войне, возбуждаемой и поддерживаемой партизанами». В листовках партизанские отряды четко отличаются от «крестьян из прилежащих к театру войны деревень», каковые «устраивают между собою ополчения»; в них фиксируется разница между вооруженными поселянами и партизанами, между «отделенными нашими отрядами и земскими ополчениями». Так что обвинения советскими авторами дворянских и буржуазных историков в том, что те не считали крестьян партизанами, совершенно беспочвенны, ибо их не считали таковыми современники». [10] К тому же, весьма подробно писал о задачах партизан, вновь упоминаемый, Давыдов: «Партизанская война состоит ни в весьма дробных, ни в первостепенных предприятиях, ибо занимается не сожжением одного или двух амбаров, сорванием пикетов и не нанесением прямых ударов главным силам неприятеля. Она объемлет и пересекает все протяжение путей, от тыла противной армии до того пространства земли, которое определено на снабжение ее войсками, пропитанием, чрез что заграждая течение источника ее сил и существования, она подвергает ее ударам своей армии обессиленною, голодною, обезоруженною и лишенною спасительных уз подчиненности. Вот партизанская война в полном смысле слова!». Затем он указывает на то, что ресурсы неприятельской армии рано или поздно заканчиваются и их нужно пополнять. Для того чтобы этому помешать и существуют партизанские отряды. «Война – не кулачный бой. Этим людям (неприятелям – В. П.) нужно оружие; но со времени изобретения пороха и оружия само собою недостаточно: этому оружию нужны и патроны и заряды для произведения действия, от него требуемого; а так как патроны и заряды более или менее выстреливаются в каждой битве и делание их затруднительно при движениях и действии войск, то необходимо нужно снабжать оружие новыми зарядами и патронами с того места, где они приготовляются». Также, уверяет нас Давыдов, «…требует ли армия подкрепления в течение войны? – требует…». «Наконец,…нечего спрашивать, нужна ли пища солдату, …им (неприятелю – В. П.) необходимы подвозы с пищею…» «Итак, – заключает Давыдов, - чтобы лишить неприятеля сих трех, можно сказать, коренных стихий жизненной и боевой силы всякой армии, какое для сего избрать средство? Нет другого, как истребление их во время их перемещения с поля запасов на боевое поле, следственно, средством партизанской войны». Кроме «сих трех коренных стихий армии» Давыдов указывает и на множество других: «…подвозы с одеждою, с обувью и с оружием… хирургические и госпитальные вещи; курьеры и адъютанты, возящие иногда весьма важные повеления из неприятельской главной квартиры к оставшимся позади областям, резервам, заведениям, отдельным корпусам и отрядам, так, как и донесения последних в главную квартиру, чрез что разрушается содействие всех частей между собой. Транспорты раненых и больных, перевозимых из армии в больницы, или команды выздоровевших, возвращающиеся из больницы в армии; чиновники высшего звания, переезжающие с одного места на другое для осмотра отдельных частей или для принятия отдельного начальства, и прочее». «Но это недостаточно» утверждает Давыдов и указывает на разведывательную функцию партизанских отрядов. «Партизанская война имеет влияние и на главные операции неприятельской армии. Перемещение ее в течение кампании по стратегическим видам долженствует встретить необоримые затруднения, когда первый и каждый шаг ее может немедленно быть известен противному полководцу посредством партий, …что приводит нам на память Сеславина и Малоярославец» [12, с. 292-295].

Итак, теперь о народных формированиях (крестьянских отрядах). От партизанских они отличались более простыми функциями, более примитивным вооружением, также отличались командованием, выполняемыми задачами и отношением к пленным. По каждому из этих пунктов делает краткое заключение А. И. Попов: «Партизаны активно действовали на занятой неприятелем территории, нападая на его обозы, транспорты, артиллерийские парки, небольшие отряды, эстафеты, фуражиров, мародеров. Крестьянские отряды располагались на незанятой противником территории, в нейтральной, «прифронтовой» полосе. Они ограничивались обороной своих деревень, иногда преследуя отбитого противника. Задачи и способы боевых действий у них различались. Отряды самообороны защищали свои деревни и города от грабежа и разорения, поэтому им следовало находиться в определенном месте, осуществляя патрулирование района обороны. Партизаны нападали на коммуникации противника, для чего было необходимо постоянно маневрировать. Различалось их вооружение; одни возглавлялись кадровыми офицерами, другие – отставными военными и гражданскими чиновниками. По-разному относились они к пленным: партизаны отправляли их в главную квартиру, мужики чаще уничтожали. Достаточно прочесть инструкцию Кутузова Дорохову о том, как должен действовать партизан, чтобы окончательно понять, что крестьянские отряды самообороны никоим образом не попадают под определение партизанских, ни в тогдашнем, ни в современном понимании. Из инструкции Кутузова Дорохову о том, как должен действовать партизан: «На донесение Дорохова о том, что он окружен, Кутузов ответил: «Партизан никогда в сие положение притти не может, ибо обязанность его есть столько времени на одном месте оставаться, сколько ему нужно для накормления людей и лошадей. Марши должен партизан делать скрытные по малым дорогам. Пришедши к какому-нибудь селению, никого из оного не выпускать, дабы не можно было дать об нем известия. Днем скрываться в лесах или низменных местах. Словом сказать, партизан должен быть решителен, быстр и неутомим». Так что «широкое народное партизанское движение» в 1812 г. – это миф, сочиненный отечественными, главным образом советскими историками».

Напоследок упомянем о термине «малая война», который нередко встречается при изучении истории войны 1812 года. Советские авторы склонны приписывать Кутузову некие «новые методы, способы ведения партизанской войны». Термин довольно размытый и не имеет четких границ и определений. Вот как расшифровывает этот термин А. И. Попов: «Кочетков писал, что «Кутузов вложил новое содержание в понятие «малая война». Создаваемые им партизанские отряды выполняли, конечно, и задачи... разведки и охранения», но не это было главным. Перед ними «Кутузов ставил задачу истребления противника. Не эпизодические нападения на обозы и на фуражиров, а длительное, непрерывное воздействие на коммуникации противника, полное прекращение фуражировок, массовое уничтожение боеприпасов и продовольствия, наконец, истребление живой силы – вот какие задачи возлагал Кутузов на партизан». <…> По словам Бескровного, «крестьянские отряды... громили идущие в Москву обозы... и, нападая на гарнизоны, держали их в постоянном напряжении» [14, с. 341]. Сразу скажем, что именно этого крестьяне не делали. Жилин заявлял, будто «русское командование стало поручать партизанам не только истребление фуражиров, мародеров и мелких партий неприятеля, но и нанесение более чувствительных ударов по резервам и гарнизонам противника» [13, с. 206]. Это заявление противоречит указаниям самих партизан. По нашему мнению, ничего принципиально нового в методы, способы действий партизан Кутузов не внес. Новшество состояло в ином: «малую», партизанскую войну армейские партии вели не изолированно, а во взаимодействии с крестьянскими дружинами и ополчениями. Впрочем, сотрудничал с поселянами уже отряд Винцингероде, который ныне принято считать первым армейским партизанским». Итак, мы предлагаем понимать под «малой войной» в 1812 г. сочетание партизанской и народной войны. При таком подходе станет возможным положить предел безосновательному отождествлению двух первых понятий, которое противоречит историческим фактам» [10]. Как видим, вранье советских авторов, фактологические несостыковки, а в результате искажение исторической реальности – это все итог диктата идеологии над наукой (причем это жесткое идеологическое влияние (безусловно отрицательное) касается любой науки и всех сфер жизни общества вообще).

Теперь давайте коснемся темы «народности» войны 1812 года и ее организации. В советской историографии утвердилось мнение о стихийности возникновения народной войны, о самовольном вступлении крестьян в ополчения, о том, что крестьяне проявили небывалую активность и инициативность. Так, Л. Г. Бескровный писал, что крестьяне, «не ожидая приказа правительства, вооружились и повсеместно вели борьбу с захватчиками» [14, с. 341]. А. Н. Кочетков считал, что «стихийная народная борьба с захватчиками, конечно, не нуждалась в «разрешении начальства» [15, с. 166]. Между тем, как замечает историк А. И. Попов: «все это вымысел чистой воды» [3]. Как утверждает К. Валишевский: «формировались они («крестьянские банды», по определению Валишевского – В. П.) и вооружались помещиками, с согласия местных гражданских и военных властей, которые не допускали никаких самовольных коллективных действий, самое большее: терпели индивидуальные выступления» [17]. А. И. Попов сообщает, что «науке известны всего три случая, когда крепостные крестьяне, по незнанию условий приёма в ополчение, пытались поступить туда без позволения своих господ».

В дворянской историографии главная роль отводилась Александру I, что вполне резонно. Еще в 1806 году 30 ноября/12 декабря был издан манифест Александра I «О составлении и образовании повсеместных временных ополчений или милиции». Также в доказательство данному утверждению приводится его воззвание к Москве и манифесты 6/18 и 18/30 июля о созыве губернских ополчений. «Вся Россия должна была ополчиться, – писал А. И. Михайловский-Данилевский, – До издания манифеста 6-го июля защита государства была вверена одному только войску», а после призывов царя «свойство войны должно было измениться и принять новый вид», она стала «народной», а точнее национальной».

В буржуазной историографии акцент делался на военное командование и дворянство. Н. П. Поликарпов писал: «…До сих пор наша историческая литература неправильно приписывает Кутузову идею и осуществление народной войны…, а подполковнику Давыдову – инициативу партизанской войны». «Между тем, – как пишет Попов, – «архивные первоисточники положительно свидетельствуют, что народная и партизанская войны» возникли ещё до при бытия Кутузова: народную войну впервые в конце июля – возбудили П. Х. Витгенштейн и М. Б. Барклай де Толли, а партизанскую А. П. Тормасов и Барклай» [3].

Вернемся к марксистской историографии. Советские авторы утверждали, будто инициатива крестьянского населения вдохновила местные власти на создание «партизанских отрядов» (дружин самообороны). Так, Л. Н. Бычков уверял: «Многочисленные факты свидетельствуют о том, что инициатором партизанской борьбы против наполеоновской армии явилось отнюдь не царское правительство и не местные власти, а именно крестьянские массы». Тов. Абалихин даже слишком увлекся попытками доказать подобное же утверждение, что, кажется, запутался. «Приближение противника к украинским губерниям, – писал Б. С. Абалихин, – вызвало новый подъём народа. На борьбу с французскими мародёрами поднялись крестьяне и ремесленники.… По своей инициативе население создавало дружины самообороны». Не приведя ни единого доказательства этого утверждения, он заявил, что «местные власти решили использовать народную инициативу и подчинить себе дружины самообороны». В подтверждение этого он привёл слова генерал-губернатора Малороссии Я. И. Лобанова-Ростовского: «Предписал я пограничным селениям… вооружиться поголовно всякой дреколью». А. И. Попов резонно по этому поводу заключает: «Зашоренность «зомбированного» марксизмом историка поражает – он даже не заметил, что сведения приведённого им источника опровергают его собственный постулат». О ненародном происхождении партизанского движения пишет Валишевский: «Самые знаменитые партизанские командиры происходили из армейских офицеров. Давыдов был полковником и адъютантом Багратиона, Дорохов – генералом, Фигнер – артиллерийским капитаном. В их числе фигурировали князья Кудашев, Вадбольский и Волконский, а также знаменитые немцы Бенкендорф и Винцингероде» [16, с. 408-409]. В связи с этим можно сделать заключение о том, что партизанские формирования скорее были формированиями воинскими, относящимися к армии, нежели к народной среде. То же самое можно сказать и о «народных отрядах».

Вот как комментирует А. И. Попов другое утверждение тоже марксистского историка Н. Троицкого: «Иногда руководили крестьянскими отрядами и представители других сословий», – пишет Троицкий и в качестве примера приводит отряд смоленских помещиков братьев Лесли. Это ещё один пример марксистской казуистики. Само построение фразы должно, во-первых, навести читателя на мысль, что в большинстве случаев отрядами руководили сами крестьяне, и лишь иногда – дворяне, а во-вторых – в очередной раз намекнуть, что крестьяне самостоятельно собирались в отряды, а дворяне лишь иногда командовали ими. Разумеется, что в случае с братьями Лесли всё было с точностью до наоборот. Хорошо известно, что именно смоленское дворянство, «еще до получения манифеста об ополчении отправило к государю просьбу: дозволить временно вооружить до 20-ти тысяч человек» [17].

Для большего ориентира в вопросе организации «народной войны» нужно точно понять, что все действия происходят в государстве, где господствует крепостной строй и самодержавная власть. Поэтому «наивно полагать, – как правильно замечает Попов, – что в феодальном государстве крепостной человек мог свободно, без разрешения помещика и властей взяться за оружие. Даже дворянство испрашивало на то разрешение у царя». Ясно писал об этом генерал А. П. Ермолов: «Поселяне приходи ли ко мне с вопросом: позволено ли им будет вооружиться против врагов и не подвергнуться ли за это ответственности? Главнокомандующий приказал издать воззвание к жителям Смоленской губернии, приглашая их противостать неприятелю» [19, с. 56]. Характерны и слова одного мужика, сказанные поручику И. Т. Радожицкому: «Сперва, – говорил один воин-мужичок, – мы боялись бить француза, чтобы нас за это не потянули в суд; когда и удавалось в одиночку загубить нехристя, то прятали окаянных в колодцы и под солому. Ну, уж как пришёл приказ из губернского, и нам исправник сказал: «Ребята! Бей француза напропалую!» – тогда-то мы развернулись!». В процитированных историком записях Ф. Глинки говорится: «Война народная слишком нова для нас. Кажется, еще боятся развязать руки. До сих пор нет ни одной прокламации, дозволяющей собираться, вооружаться и действовать… Дозволят и мы, поселяне, готовы в подкрепу воинам». «Вооружайтесь все, вооружайся всяк, кто только может, гласит, наконец, главнокомандующий в последней прокламации своей. Итак – народная война!». О том же писал очевидец событий Г. Зельницкий, отметивший, что патриотический дух калужских крестьян «обнаружился тогда, когда им благоразумно объявлены, внятно прочтены и растолкованы были разные начальнические увещания, особливо воззвание к жителям сей губернии г. главнокомандующего» [3].

Кроме того, известны данные о конкретных уездах, губерниях, и о созданных в них ополчениях и кем они возглавлялись. В некоторых уездах Калужской и Смоленской губерний отряды из жителей были учреждены губернаторами Кавериным и Кологривовым, в Сычовском уезде – предводителем дворянства Нахимовым, в Юхновском – предводителем Храповицким, в Вельском – предводителем Каленовым. По приказу Кутузова партизаны воодушевляли крестьян на борьбу, давали им оружие, обучали тактике действий, использовали их как разведчиков. В конце концов, известно, что 9/21 июля Александр I написал епископу Смоленскому Иринею о том, что некоторые жители «скрываются и бегут от малочисленных неприятельских разъездов, появляющихся в далеком еще разстоянии от Смоленска; возлагаем Мы на вас пастырский долг: внушениями и увещеваниями своими собрать их и не токмо отвращать от страха и побега, но, напротив, убеждать, как того требует долг и вера христианская, чтобы они, совокупляясь вместе, старались вооружаться, чем только могут, дабы, не давая никакого пристанища врагам, везде и по всюду истребляли их и вместо робости наносили им самим великий вред и ужас». Это увещевание читалось по всем церквам губернии и, несомненно, принесло пользу. В «Обращении к псковским, смоленским и калужским обывателям» от 1/13 августа Барклай писал, что «многие из жителей губернии Смоленской пробудились уже от страха своего. Они, вооружаясь в домах своих…, карают злодеев без всякой пощады. Подражайте им все, любящие себя, отечество и государя!» [10].

Кажется, уже не приходится сомневаться в том, что никакой инициативы со стороны крестьян в организации тех или иных вооруженных формирований быть не могло. Но внимательный читатель возразит и вспомнит старостиху Василису Кожину и Герасима Курина. Но и отряды этих «народных героев», как утверждает историк С. Н. Искюль, «были собраны и вооружены помещиками с разрешения гражданских и военных властей, помимо которых никакие стихийные коллективные действия не допускались» [20, с. 718].

Таким образом, инициатива организации как народных, так и партизанских формирований исходила сверху. Следовательно, и ни о каком «единении народного фронта», о котором в восторженных тонах пишут советские авторы, говорить не приходится. И не только потому, что все действия этого самого народа регулировались правительством, но еще не стоит забывать, что крестьяне попросту не были способны к подобному «единению». Абсолютное большинство крестьян было поголовно безграмотным, да и средства связи в то время, о котором идет речь, были на низшем уровне.

Напоследок вспомним о самых известных народных героях, которые составляют основу мифа народной войны.

Кроме Василисы Кожиной и Герасима Курина может быть известен такой персонаж, как «крестьянин Семен Силаев». Он будто бы повторил подвиг Ивана Сусанина (историческую реальность которого тоже, между прочим, современные историки подвергают сомнению). Как пишет Троицкий: «… Семен Силаев, которого 3 тыс. французов заставляли вести их на г. Белый, спас город, упершись на том, что дорога к нему непроходима, а сам Белый обороняют русские войска. Он твердил это даже под дулами ружей врагов, готовых расстрелять его (хотя знал, что к городу легко пройти и русских войск там нет). В конце концов, французы поверили ему и ушли в другую сторону». Между тем, это одна из множества баек народной войны 1812 г. Вот о каких поистине удивительных сведениях, все более развеивающих миф народной войны, сообщает А. И. Попов: «Мы давно уже выяснили происхождение этой легенды и установили, что, во-первых, Силаева никоим образом нельзя сравнивать с Сусаниным, так как он вовсе не заманивал неприятеля в непроходимые дебри, а напротив отговаривал его туда идти, заверяя, что в г. Белом собрано 700 казачьих полков! Во-вторых, выяснилось, что на самом-то деле это был не крестьянин, а помещик Семен Силаевич Воеводский! В итоге образ героя-крестьянина «испарился, оставив в осадке» героя-помещика».

О Герасиме Курине, возглавившем «крестьянский партизанский отряд», Троицкий утверждает, что он вместе со своим отрядом «освободил от них (французов – В. П.) Богородск». На самом деле из источников известно, что неприятель оставил этот город по приказу Наполеона, после чего туда вступили русские армейские отряды, а затем – части Владимирского ополчения [21, с. 375-377].

«Столь же смешным, – пишет А.И. Попов, – является заявление Троицкого, будто бы народные «партизаны Четвертакова очистили от французов весь район Гжатска», поскольку французская армия по собственному почину отступила к Смоленску. С упоением описал Троицкий подвиги «командира третьего по численности крестьянского отряда Фёдора Потапова, называвшего себя Самусем». Он до сих пор не ведает того, что подвиги сего героя были в полном смысле слова выдуманы известным патриотом-баснописцем, скопировавшим сей образ с реального Е. В. Четвертакова!»

С особым трепетом в своей работе Троицкий пишет о русских женщинах-партизанках. В первую очередь речь идет о Василисе Кожиной. По словам автора, она «возглавила местный партизанский отряд в основном из подростков и женщин». «На самом же деле, – опровергает Попов, – известно, что Василиса просто конвоировала в тыл пленных, захваченных мужиками, и на карикатурах она изображена именно в виде конвоира».

О других героях-персонажах, упоминаемых в истории народной войны 1812 года, подробнее пишет и блестяще разоблачает тезисы марксистских сочинителей историк А. И. Попов в своей работе «Отечественная война 1812 года: «новые открытия» и псевдопроблемы» [17].

Теперь мы подробнее разберем вопрос о патриотизме крестьянства. Итак, вопрос об инициативности крестьян в создании и организации тех или иных воинских формирований был нами закрыт. Но что насчет инициативы крестьян, касательно вступления в организованные уже правительством, по всем законам и правилам, войска (воинские отряды)? О. В. Орлик писала: «Патриотический подъём народа выразился и в массовом вступлении в народное ополчение. Крепостные крестьяне добивались от помещиков разрешения и шли в ополчение... Хотя далеко не все помещики соглашались отпускать крепостных крестьян, десятки тысяч крестьян искали и находили путь к вступлению в ополчение. Они бежали от помещиков, записывались под вымышленными именами, иногда открыто требовали от губернаторов принять их в ополчение «без согласия господ своих». Но тут дело обстоит гораздо прозаичнее, чем это пытаются изобразить советские авторы. Как утверждает историк С. Н. Искюль: «В 1812 году ужас русского человека при мысли о рекрутском наборе подобен ужасу казни, и уклонение от рекрутчины было делом вполне будничным». Чтобы избежать этот «ужас» русский человек прибегал к присущей ему природной смекалке. Как свидетельствуют многочисленные документы дел, которыми занимался Комитет министров, ему неоднократно приходилось обсуждать вопросы о побеге рекрутов, «о массовом калечении среди призванных в ополчение». Не лишним будет заметить, что новобранцев даже в это патриотическое время всегда вели в рекрутское присутствие в сопровождении воинского караула, а уклонение от повинности преследовалось судебным порядком.

Итак, одним из способов избежать рекрутского набора было принесение себе физического вреда. Проще говоря, крестьяне отрубали себе те или иные конечности, чтобы быть, как бы выразились в наше время, «негодным». Известно, например, «дело об умышленном повреждении крестьянином Василием Гавриловым у себя на левой ноге перста, избегая отдачи в рекруты». Дело было в деревне Прилеп Рославского уезда, где крестьянин В. Гаврилов «порубил у себя на левой ноге большой перст». Но ему не удалось избежать своей очереди в набор, ведь в остальном он был здоров. Кроме того, из показаний свидетелей известно, что Гаврилов, хотя и поведения хорошего, «состоя на очереди в отдаче в рекруты, во время наборов бегал от вотчины и тем скрывался от отдачи…». Добегался Гаврилов до того, что 2 июля 1812 г. его дело было передано в Рославский земский суд. Но крестьянину удалось-таки сбежать. Правда, 28 ноября 1813 г. Гаврилов был приговорён к 500 шпицрутенам и (если бы остался жив) работал бы извозчиком или был бы определен в солдаты. Но на счастье крестьянина, на него снизошел «Всемилостивейший манифест», который освобождал его от суда и следствия. Известно также дело крестьянина сельца Солнушкова Серпуховской округи Тимофея, «повредившего у себя левой глаз, избегая рекрутской отдачи», а также дело о дворовом Суслове за порезание себя ножом по горлу в отбывательство от рекрутства».

Но, несмотря на все старания крестьян избежать своей участи, сообразно с «Предписанием рекрутскому присутствию», если принесенное увечье не было столь тяжким, чтобы освобождать от повинности, то оскопивший себя все равно признавался годным.

Крестьяне массово дезертировали. Крестьяне бежали от приема в ополчение, как от настоящей солдатчины (солдатчина предполагала дальнейшую службу в 25 лет). Так, известно, что в селе Гребневе (Богородского уезда) по 6-й ревизии значилось 1099 душ. Как значится в документе, относящемуся к этому делу: «С оных в Московское ополчение отдано 110 человек. В то число в вотчину явилось при приказах Богородского земского суда 56, следовательно в неявке находится 54». К тому же Богородскому уезду относится рапорт в земский суд управляющего поместьем княгини Анны Александровны Голицыной от 4 июля 1812 года. В нем говорится об очередном «рядовом Алексее Лопатине», который сбежал из Московского гарнизона «без ведома своего начальства». Побеги наказывались по всей строгости закона. Долго сбежавших под караулом не держали, а «наказывали палками и отправляли в те селения, из коих на службу поступили». Были и случаи расстрела. Командир батальона Михаил Петров свидетельствует в своих записках о расстреле «рекрутиков», которые бежали и были найдены прятавшимися в скирдах у матери, на гумне. «Разбрелись» и «разбежались по домам», «неизвестно как и куда исчезли» рекруты Московского и Смоленского ополчений. К тому же, по словам Н. Н. Муравьева, они не оказали реальной помощи регулярным войскам.

Были и случаи откупа от рекрутчины. Так, костромской губернатор Николай Федорович Пасынков принял от двух волостей, Яковлевской и Шунгенской, 60000 рублей за браковку поставленных ими рекрут. Историк С. Н. Искюль задавался риторическим вопросом: «был ли он исключением?..» [20, с. 695].

Иногда крестьяне даже выражали протест. Известно о случае возмущений крестьян в Инсаре. Поводом к ним стали слухи о роспуске ополчений. Вот такие данные приводит историк А. И. Попов: «Чтобы не идти в поход, ратники заявили: «Вы обманываете нас: мы не присягали, а без того солдату нельзя быть в походе, да и собирать нас государь не велел, а требовал одних дворян; но вы ведете нас вместо себя». Они говорили, «что у них не обрита борода, и их не приводили к присяге, значит, они не настоящие солдаты. Если бы государь нуждался в войске, то велел бы объявить рекрутский набор, а в ополчение крестьян не берут, значит все это выдумка помещиков», которые «вздумали послать за себя проливать кровь своих крестьян». В Саранске они отказывались идти в поход без присяги, заявив, что “лучше идут в настоящие солдаты, а за помещиков служить не будут», в Чембаре – под предлогом того, что отданы своими господами всего на три месяца».

В Витебской губернии в местечке Бешенковичи в июле 1812 г. крестьяне и мещане отказались повиноваться помещикам и чиновникам, посланным губернатором для наведения порядка. Большой ропот вызвал рекрутский набор. 19 июля имело место волнение в вотчине поручика Малышева, в которой числилось более тысячи душ. Бурмистр Малышева донес смоленскому губернатору, что поводом к бунту послужило предписание правительства поставить рекрутов по Витебской губернии и произвести вооружение людей во временное ополчение в Поречье. В итоге крестьяне разгромили дом помещика, разграбили усадьбу, прибили бурмистра с ключником и, связав, «повезли их к французам», но по дороге должны были их освободить. Более того, крестьяне, захватив до 5000 четвертей ржи (660000 кг!) «смололи ее и поставили французам».

Таким образом, пламенного патриотизма мы здесь отнюдь не наблюдаем. Видим лишь конфликт между крестьянином и помещиком, конфликт между высшим и низшим сословием. По этому поводу Попов делает заключение: «Итак, ратники вовсе не горели желанием проливать свою кровь за Отечество!» [4].

Так писал о патриотизме крестьян В. Бабкин: «Вероломное вторжение наполеоновских полчищ в пределы России всколыхнуло могучие патриотические силы народных масс. Первыми выступили литовские и белорусские крестьяне, раньше других подвергшиеся нападению французских оккупантов» [22, с. 32]. О «народном сопротивлении» в Литве и Белоруссии писал и Н. Ф. Гарнич: «Едва враг переступил границу, как в Литве, Белоруссии и на Украине возникла народная, партизанская война»; «литовцы немедленно ответили на разбой и надругательства войск Наполеона быстро разраставшимся партизанским движением», и «в тылу наполеоновских войск от самой границы России развернулось массовое партизанское движение». Но А. И. Попов по этому поводу пишет: «На самом же деле значительная часть жителей Литвы встречала наполеоновские войска как освободителей, помогала им и вредила русским, а крестьяне Белоруссии скрывались в лесах, отбиваясь от мародёров и грабя имения своих помещиков. Вовсе не мирное население уничтожало здесь запасы, а отступавшая русская армия – свои магазины. Одним словом, никакого «народного партизанского движения» на указанных территориях не было» [3].

Как уже отмечалось, известны многочисленные случаи перехода крестьян на сторону врага. Так, Бабкин писал, будто «в Юхновском уезде партизанский отряд, истреблявший неприятельские шайки, расправился и с помещиками Ивановым и Вешневым». На самом же деле это были изменники, которые занимались грабежом вместе с неприятельскими мародерами. Крестьянин Мартынов указал им, где что находилось в господском доме, и, «соединясь с французами и придя в село Лосьмину первой начал стрелять по казакам». Он, «дыша изменою к Отечеству, присоединился к партии неприятельской и ... указал то место, где хранилось церковное имущество, и они, взломав крышу, забрали там самые лучшие вещи». За это он был расстрелян партизанами Д. В. Давыдова по приказу М. И. Кутузова. Давыдов писал, что «известными изменниками были … дворовые люди отставного маиора Семена Вишнева», которые, «соединясь с французскими мародерами, убили господина своего», крестьянин Никифоров, который «с ними же убил отставного поручика Данилу Иванова», и Мартынов, который «наводил их на известных ему богатых поселян, убил управителя села Городища, разграбил церковь, вырыл из гроба прах помещицы села сего и стрелял по казакам» [4].

Известен также случай отставного подполковника Московского гренадерского полка Масленикова, который «добровольно принял на себя продовольствовать находившиеся в Вязьме и проходившие чрез город сей французские войска». Давыдов наказал сего неугодного несколькими ударами нагаек [12, с 292-295].

В истории народной войны известна легенда о «народном герое» Павле Ивановиче Энгельгардте, о котором в начале 1813 г. на своих страницах рассказал журнал «Сын Отечества». Редактировавший этот журнал С. Н. Глинка повествует в своих записках о полковнике Энгельгардте, который при занятии неприятелем Смоленска, «с опасностью для собственной жизни истреблял разорителей отечества» и якобы вследствие этого «был захвачен французами, посажен в тюрьму и представлен в оковах к допросу». Затем рассказывается о самоотверженности Энгельгардта, как он не поддался на уговоры французов присягнуть Наполеону, при условии дать «и жизнь, и свободу» и, в конце концов, «его свели в ров близ разрушенных стен смоленских, и, приготовясь разстреливать, хотели завязать глаза. Отбросив повязку, Энгельгардт сказал: русский не боится смерти! – сказал, и пал на земле родной за веру и верность к царю и отечеству». Патриотичная получилась побасёнка! Но не стоит забывать, что С. Н. Глинка был не историком, а баснописцем. А настоящий историк С. Н. Искюль возражает, что «в действительности же дело обстояло несколько иначе». Дело в том, что за отказ его же (Энгельгардта) крестьян работать на него, он с помощью призванных им казаков жестоко расправлялся с ними. Тогда крестьяне пожаловались в смоленский муниципалитет и взвели на помещика обвинение в том, что он якобы заставляет их убивать французских солдат, причем «предъявлены» были и тела нарочно для этой цели убитых, закопанных в помещичьем саду. Энгельгардт тотчас был арестован, и, по решению французского военного суда, расстрелян [20, с. 703-704]. Помимо смерти Энгельгардта во время пребывания в Смоленской губернии французов убиты были и другие помещики – П. Лыкошкин, Д. Григорьев, И. Снопка, Д. Иванов и С. Вишнев, а их имения разграблены.

К тому же в преддверии войны разнесся слух о том, что Наполеон «даст волю» крепостным крестьянам. Это повлекло за собой многочисленные крестьянские бунты, беспорядки и эксцессы по отношению к помещикам и чиновникам губернских организаций. Готхильф Теодор фон Фабер, рисуя идеальную картину единения сословий в 1812 г., писал из Петербурга: «Русские помещики <…> готовились к мятежу своих крестьян». И, как оказалось, не зря. По мнению сардинского посла графа Жозефа де Местра, как раз в то время обретавшегося в Петербурге, «самая грозная революция предстояла России от освобождения крестьян, стоило только появиться какому-нибудь Пугачеву, питомцу одного из университетов». По свидетельству француза, жившего в то время в России и хорошо знакомого с положением дел, еще «до того, как французы подошли к Москве, и уже после оставления ими сего города, крестьяне сожгли немало помещичьих домов и, в намерении обрести свободу, произвели весьма большие беспорядки».

Так, в деревне Тростян Игуменского повета (уезда) Минской губернии крестьяне расправились со своим помещиком и всей его семьей. Имущество помещика Гласко было разделено между крестьянами, а барский дом и хозяйственные постройки в усадьбе сожжены. Волнениями были охвачены и поместья И. И. Барышникова в Дорогобужском, Бельском и Ельнинском уездах, в которых ему принадлежало 5000 душ крестьян. Считая себя свободными, крестьяне разоряли имения и грабили имущество. Чтобы усмирить крестьян были посланы ополченцы, в общей сумме их численность составила 3.500 человек. Дошло и до смертоубийств: в Ельнинском уезде крестьяне свели счеты с помещиком Никифором Китовичем и, хотя не лишили его жизни, но «жестоко истязали», а в Юхновском уезде помещик Даниил Ивано́вич был убит крестьянами [20, с. 695-696].

В начале августа витебский вице-губернатор сообщил командующему корпусом П. Х. Витгенштейну, что в поветах Полоцком, Городецком и Невельском, «по внушениям неприятельскими войсками необузданной вольности и независимости», крестьяне не только вышли из повиновения помещикам, но, «ограбив и изгнав» их, «достигли высочайшей степени буйства и возмущения», так что земская полиция была не в силах их усмирить.

В Тверской губернии, в Едимонове, имении барона Корфа, крестьяне после взятия Москвы поговаривали: «Как же! Станем мы лошадей готовить под господское добро, Придет Бонапарт, нам волю даст, а мы господ и знать не хотим». По словам тверского помещика И. Я. Вилькинса, тогда «уже в Смоленской губернии некоторых помещиков, искавших укрыться, выдавали французам собственные крестьяне, на других делали им же доносы, иных сами грабили, даже били».

В связи с этим также любопытен один из уникальнейших документов эпохи – обращение крестьян к Наполеону (которое, правда, осталось без ответа): «Жителей русаских губерний к французскаму государу Наполеон. Государь! Бог хотьев чтоб руский народ не болше крипасной был употреблял для его силы ваши. Етот народ беден и ево обижает благородство (дворянство). Он видет как птицы и все другие как но волю бывают, когда в сем государстве мужики, впервое богаство наций крыпасний и у ных нету защищатель. Нащи бары продают нас с родителей, или одново употребляются нас на перемен продают нас как животных или отдают на чтоб платить долги их. Выбор нами жены и наша жительство нам не позволено; и награждение что мы хорошо служили им нас палком дерут, а ежели жиз не отымают от тово, что она им нужна, Почему что здесь написан хвалит нас будут что мы желаем под новом государство ити, которой пуская нашу веру может нас зашишать. И так остает нам благодарить Богу, что он нам средство дал к Вашему Величество объявить можем как зашишатель народов, что ево просить нас неволью пускать уверая ево от нашей верности… могли бы не уверен быть от верности нащи когда мы нашим тиранам верны были. Руса 30 сентабря. Следуют подписи: …». Документ был обнаружен во Владимирском Губернском архиве. Ничто не заставляет сомневаться, что это обращение и этот документ реальны [20, с. 693-694].

Итак, напротив, «вероломное вторжение наполеоновских полчищ» крестьяне встречали с распростертыми руками. «Сама жизнь ставила перед крестьянами дилемму, – писал Попов, – либо личное освобождение, либо борьба с противником. Там, где ослабевала дворянская администрация, крестьяне вставали на первый путь; там, где русские власти проявляли активность, они поднимали мужиков на борьбу с врагом». Случаи сопротивления французам зачастую характеризуется борьбой против мародеров, причем как против «наших», так и против французских. Например, Давыдов пишет в своих записках о том, с чем пришлось столкнуться его партизанскому отряду: «В каждом селении ворота были заперты; при них стояли стар и млад с вилами, кольями, топорами и некоторые из них с огнестрельным оружием. К каждому селению один из нас принужден был выезжать и говорить жителям, что мы русские, что мы пришли на помощь к ним и на защиту православной церкви. Часто ответом был выстрел или пущенный с размаха топор, от ударов коих судьба спасла нас…». Объяснение этому находится в позднейшем примечании автора к приведенному тексту: «За два дня до моего прихода в село Егорьевское, что на дороге от Можайска на Медынь, крестьяне ближайшей волости истребили команду Тепятрского казачьего полка, состоящую из шестидесяти казаков». Давыдов полагает, что это произошло из-за «нечистого произношения ими русского языка». Но как утверждает С. Н. Искюль, это «весьма и весьма сомнительно. Скорее всего, уместно здесь предположение о вооруженном сопротивлении грабежу со стороны в первую очередь казаков, а затем уже и проходивших войск, не обязательно французов». Чувство самосохранения, чувство защиты своего имущества, собственности, чувство «истребить хищных зверей, пришедших пожрать его овец и кур», как выразился Рунич, играет важную роль в определении причины сопротивления неприятелю. «Русский мужик, – пишет историк Довнар-Запольсий, – отбивался от француза потому же, почему он отбивался и от многочисленных русских мародеров» «Охвативший после вступления французов в Москву различные слои общества патриотический энтузиазм, – констатирует С. Н. Искюль, – имел вполне веские основания: всякий защищал свою собственность» [20, с. 692-710].

А как же складывались отношения крестьян с французами во время того же «вероломного вторжения»? Итак, мы уже кое-что выяснили, когда рассматривали некоторые примеры, связанные с тем, что крестьяне переходили на сторону неприятеля, пособничали ему и убивали своих помещиков при помощи тех же французов. Стоит заметить, что, несмотря на манифесты Шишкина, несмотря на «ростопчинские афишки», обращение Синода (1806 г, еще за целых 6 лет до войны, о «войне с завоевателем, врагом не только России, но и всего мира, который угрожает православной церкви»), манифесты Александра I, церковные проповеди (в частности, епископ Августин 28 июля 1812 г. призывал сословия дать отпор «сильному, коварному и злобному врагу»), несмотря на старания периодической печати (так, воздействие на умы и настроения населения имел журнал «Сын Отечества», где публиковались известия о действующей армии, а также опровергались «вредные толки»), отношения крестьян к французам было более чем терпимое [23].

В связи с этим интересно свидетельство бывшей крепостной графа А. Н. Соймоновой, которая в 1871 г. еще была жива: «Французы настоящие добрые, ведь у них по мундиру и по разговору узнаешь, редко кого обидят, за то уж эти новобранцы всякие у них, да немчура никуда не годились. И не нужно им, да они грабят да крещеный народ обижают. <…> А как я после узнала, вытаскали (барское добро, надо полагать) не французы, а наши русские. Пока наш дом не горел, в нем стоял какой-то начальник; наши домашние там оставались и рассказывали, что с французами жить было очень хорошо; они жили тихо, смирно, никого не обижали, только иногда пошлют что-нибудь принести, я и мальчишки наши тоже были у них на посылках. А коли добудут чего много, сами поделятся и ребятишек чем-нибудь приласкают за то, что в посылки ходят». «У заставы караул, французы спрашивают, куда мы. Мы опять говорим: домой. Пропустили было совсем, да солдат увидал у меня полхлеба, не то, что белый, а просто ржаной (они ржаному-то были рады). Он у меня хлеб отнимает: я ему показываю на Андрея и говорю, что это мальчику на дорогу, и что мальчик мой. А он-то мне: «ты нет мадам, а мамзель». А я спорю: «мадам и мальчик мой». Эти французы такие добрые. Сам голоден, отломил себе только кусочек, а хлеб отдал Андрею».

«Из памятных происшествий моего детства, – писал в своих «посмертных» записках сын уездного судьи города Кашина Алексей Алексеевич Одинцов, впоследствии генерал от инфантерии, – были поездки в 1812 г., с матерью и ея соседками, на большую дорогу в деревню Погореловку, где был этап для проводимых партий пленных французов. Барыни запасались всякого рода съестными припасами, корпией и бинтами, для пособия этим несчастным жертвам честолюбия их генияльнаго вождя, что доказывает, что, несмотря на ненависть, возбужденную его нашествием в обществе, русская женщина не переставала быть сострадательною и к врагам».

Мемуаристка К. К. Павлова вспоминала сведения, переданные ей историком Т. Н. Грановским, о некой бедной орловской повивальной бабке испросила позволение взять к себе нескольких пленных в дом, выбрав среди них пятерых, которые могли нуждаться в ее помощи. «Истратив на них все, что имела до последнего рубля, она, не решаясь и тогда покинуть их, стала обходить город нищею и полученным подаянием продолжала содержать призренных ею бедняков» [20, с. 721-722].

Такие отношение были тем более вероятны, что военная администрация принимала меры к поддержанию порядка в Великой армии. Провинившихся французов судили по всей строгости закона. Так, например, согласно немногим сохранившимся документам, Винцент Буковский, сержант 2-й роты 14-го батальона обоза военных экипажей, повинный в грабеже и сговоре с этой целью был расстрелян. Тому же наказанию подвергся, согласно «Экстракту приговоров…», Лане (Флоран), солдат 4-ой роты 2-го батальона обоза военных экипажей, повинного в жестоком обращении и расстрелянии крестьянина.

Конечно, терпимость русского мужика сохранялась до поры до времени, пока французская армия не вступила в Москву, а «так как Москва начала гореть лишь на другой день после вступления в нее французов, представлялось легко убедить простой народ в том, что это неприятель поджог ее. Это мнение, раздражая сельское население, придало более решительный характер народной войне, которая возгорелась в тылу армии», – значится в Русской старине, ежемесячном историческом журнале. Правда, некоторые крестьяне, оказавшись «без помещиков», уже «возмечтали, что «будто бы принадлежать французам могут навсегда»». «Однако, – как утверждает С. Н. Искюль, – <…> возбужденные призывами с амвонов и взбудораженные разного рода слухами, крестьяне <…> ответили чужеземцам ненавистью и отпором». Тут уже имели место случаи настоящего «остервенения народа». Так, из воспоминаний Андрея Михайловича Фадеева узнаем: «… брат мой возил нас в село Коломенское, где жили удельные крестьяне, и показывал огромные чаны, в которых крестьяне обыкновенно квасили капусту на продажу в Москву. В 1812 году, при неприятельском погроме, они лишились этого дохода по причине истребления их капусты французами. В отмщение им за то, когда французы выходили, а русские команды еще не выступали, крестьяне вытащили из находившегося в селе Коломенском лазарета нескольких больных французов, бросили их в чаны и скрошили вместо капусты, Кровь так въелась в стенки и дно чанов, что следы ее еще были видны».

Один «старый мужик» поделился как-то раз с барыней своими воспоминаниями: «Вот, матушка, как наступил мороз, и Французам стало невмоготу от холода и голода, и все они и разбрелись как стадо кто куда, кто сюда, как попало. Как удаль девалась! Только бы уйти от наших. Тащатся по дорогам, истощалые, а другие и почитай уж и ног не волочат. Вот, бывало наткнемся мы парни на одного, возьмем и приведем в деревню; так бабы-то его и купят у нас за пятак; сами хотят убить. Ну, бабье ли это дело? – Одна пырнет ножом, другая колотит кочергой, опять другая тычет веретеном; мучают, мучают, инда жалко станет глядя; подойдешь да хватишь его порядком топором по голов. А оне-то ну ругаться, зачем мол не дал им самим убить до смерти» [20, с. 721-722].

Но были ли эти «ненависть и отпор чужеземцу» столь значимы и ощутимы для исхода войны 1812 года?

Какова же роль «народной войны» в истреблении «чужеземца»? Из уже сделанных выводов мы можем найти ответ на этот вопрос. Ведь если проанализировать, то «войну на два фронта» вели не крестьяне, а правительство: против неприятеля и собственных крестьян. Множество воинских отрядов боролось против крестьянских бунтов и подавляло их. И это обстоятельство, конечно, сыграло свою роль на качестве и уровне вклада в победу над неприятелем.

Так, калужский губернатор П. Н. Каверин, назначенный временно управлять Смоленской губернией, направил в Ельнинский уезд заседателя местного земского суда Бибикова с предписанием «о истреблении французских мародеров». Но тот донес: «проходившие неприятели и остающиеся мародеры там поселили особенно в крестьянах понятие независимости, и тем до такой степени ослабили власть начальства <…>, что теперь без воинской команды и в пределы оной округи ни с какими увещеваниями войтить не возможно». Каверин вынужден был просить послать туда отряд казаков, чтобы Бибиков для начала «привёл крестьян в надлежащее повиновение и послушание».

Крестьяне были возбуждены слухами о вольности, рассеиваемыми французами. Каверин написал царю 22 ноября: «Внушение неприятеля в занятых им местах… повсеместно между поселянами разсеиваемое, уверенность в непринадлежности более России и в неприкосновенности к ним власти помещиков могло поколебать их умы; от чего некоторые в Смоленской губернии способствовали неприятелю в отыскании фуража и сокрытых имуществ, а другие, сообщась с ним, попускались даже на грабительство господских домов. Приписывая сие наиболее простоте и неведению поселян, а паче тому, что они оставались без всякаго над ними начальства, не приступаю... к явным разысканиям... Напротив в других местах, где начальство могло иметь свое действие…, при всяком неприятельском покушении с таковою лестию или на по хищение поселян, везде встречали от них совершенную гибель».

Смоленский помещик М. М. Ельчанинов свидетельствовал: «Со вступлением неприятеля в Смоленскую губернию, чернь взволнована была предательскими внушениями и обещанием свободы или вольницы, как тогда выражались». «Таким образом, – заключает Попов, – вместо того, чтобы сражаться с противником, власти были вынуждены наводить социальный порядок. <…> Указанные тенденции не дополняли и не усиливали друг друга, а находились в прямом противоречии – выступая против социальных устоев российского государства, крестьянин автоматически становился пособником неприятеля, с которым оно сражалось» [4].

Из этого следует, что роль народного и партизанского движения в исходе войны 1812 г. сводится к минимуму, за счет того, что крестьяне зачастую насильно загонялись в «народные ополчения», эффективность вследствие отсутствия энтузиазма терялась (мы уже сказали об изощрённости крестьян, в отношении способов избежать рекрутчины), да и к тому же нужно было подавлять этими крестьянами (или отрядами казаков) бунты других крестьян.

Кроме того, «…среди свидетельств французских мемуаристов, – докладывает Искюль, – относящихся ко времени отступления, упоминания о том, что крестьянские «партии» нападали хотя бы на отставших или что они действовали совместно с регулярными войсками, не обнаруживаются. Участники похода говорят исключительно о казаках, которые вносили беспокойство и порою легкую панику среди отступавших и частью дезорганизованных войск». «Это умолчание можно объяснить только тем, – заключает Искюль, – что отряды крестьян, плохо вооруженные и не признававшие никакой дисциплины, не говоря уже о непонимании простейших маневров, не принимали деятельного участия в истреблении отступающей французской армии и были почти бесполезны».

Да к тому же действие и этой незначительной силы ограничивалось московскими окрестностями, Подмосковьем и несколькими уездами Смоленской губернии, а хронологически – сентябрем и началом октября.

Таким образом, исход войны 1812 г решался регулярными войсками и только ими. А роль «партизан» и «народной войны» «в собственном смысле едва ли не ничтожно. Под Москвой и, может быть, еще где-нибудь в уездах Смоленской губернии «народная война» воспрепятствовала нескольким фуражировкам, рассеяла два-три конвоя, перехватила две-три эстафеты, перебила сотню-другую отсталых. Этим на деле все и кончилось» [20, с. 707-710].

Итак, подводя итог можно с уверенностью сказать, что влияние идеологии на историческую науку (также на любую науку и все сферы жизни общества вообще) несомненно. Это влияние носит отрицательный характер, так как намеренно искажает исторические факты для соответствия идеологическим установками и принципам, вне зависимости от того являются ли они верными или нет, что приводит к деградации исторической науки.

Явление «народной войны» – это миф, с точки зрения «традиционных» представлений о «самостийности», стихийности, инициативности, пламенности патриотизма крестьянства и их «великого» вклада в «истребление чужеземца». Но мы не можем полностью отрицать данное явление. Поэтому это не миф с другой точки зрения – при условии, если это понятие и явление будет учитываться в тех рамках (то бишь исторических обстоятельствах, условиях), о которых шла речь в данной работе.

В конце концов, любое историческое явление или событие необходимо подвергать критическому анализу. Это поможет сделать соответствующие выводы и сформулировать для себя позицию, которые впоследствии будут оформляться в принципы, что в свою очередь, позволит легче ориентировать в историческом пространстве.