актуальные проблемы личных фондов в россии

С 1 марта 2022 г. вступил в силу закон, в соответствии с которым стало возможным создание личных фондов. Важным отличием от уже существовавшего в ГК РФ института наследственного фонда стала возможность учредителя еще при жизни увидеть, как функционирует модель управления его активами. Наследственный фонд превратился в вид личного фонда. Любопытно, что в отличие от наследственного фонда для создания личного фонда требуется внести активы стоимостью не менее ста миллионов рублей. Неизвестно, чем вызвана такая дифференциация в правовом регулировании. Если законодатель хотел сделать фонды привилегией богатых, то необходимо было установить порог размера вносимых активов и для наследственных фондов.
Ключевой целью создания личных фондов является консолидация имущества для управления благосостоянием и передачи активов, имущества, имущественных прав, в том числе будущим поколениям. Передача бизнеса находящемуся под профессиональным управлением личному фонду, в котором родственники являются лишь выгодоприобретателями, потенциально позволяет избежать «растаскивания» активов наследниками, а также разрушения семейного бизнеса в результате управления им бесталанными потомками основателя. На данный момент в России зарегистрировано чуть более 10 личных фондов, среди которых, например, Личный фонд Арушанова Хачатура Ренуаровича, Личный фонд «Фонд семьи Ахмеровых», Личный фонд Мгера Аветисяна.
Фонды широко распространены в европейских странах. В германской доктрине под фондом (rechtsfähige, selbstständige Stiftung) по смыслу § 80 BGB понимается правоспособная организация, которая преследует определенную, установленную посредством учредительной сделки цель с помощью навсегда посвященного ей имущества [1]. Ряд авторов также добавляют в определение указание на отсутствие персонального субстрата, то есть на то, что фонд не представляет собой союз лиц и не основан на союзе лиц [4].
В европейском праве фонд является приблизительным аналогом английского траста. Как и в трасте, руководство фонда обязано управлять имуществом фонда так, как определил учредитель. С.Л. Будылин и Е.Ю. Петров отмечают, что важнейшая разница состоит в том, что фонд, в отличие от траста, является отдельным юридическим лицом, на имя которого оформляется имущество [2].
Основным учредительным документом личного фонда является устав, подлежащий нотариальному удостоверению. Учредитель фонда может дополнительно утвердить условия управления личным фондом, также подлежащие нотариальному удостоверению, а также иные внутренние документы. Тем не менее возникает правовая неопределенность в случае противоречия устава условиям управления личным фондом. По моему мнению, данный вопрос имеет схожую природу с проблемой соотношения устава и корпоративного договора в хозяйственных обществах [3]. Так как учредитель личного фонда может быть только один (за исключением совместного учреждения фонда супругами), логичным представляется, что условия управления будут иметь приоритет над уставом в случае их противоречия друг другу.
Личному фонду свойственна максимально гибкая структура органов управления. При желании учредитель может предусмотреть помимо единоличного исполнительного органа (далее — ЕИО) коллегиальный исполнительный орган, надзорный орган, высший коллегиальный орган и попечительский совет. Кроме того, учредителю предоставляется возможность самому определить в уставе и условиях управления полномочия органов управления.
Обратимся к п. 3 ст. 123.20-7 ГК РФ: «в случаях, предусмотренных уставом личного фонда, в нем создаются высший коллегиальный орган и попечительский совет». Почему законодатель использует в этом пункте союз «и», а не «и (или)»? Значит ли это, что в личном фонде учредитель не может создать один из этих органов, не создавая другой? Если ответ на предыдущий вопрос утвердительный, то зачем вообще нужно такое ограничение? Подобная правовая неопределенность, конечно, может быть вызвана неточностью законодательной техники. На мой взгляд, данный пункт ГК РФ нуждается в соответствующей корректировке.
Еще один интересный вопрос возникает в связи с п. 2 ст. 123.20-7 ГК РФ. В наследственных фондах установлен запрет выгодоприобретателю быть ЕИО или членом коллегиального исполнительного органа. При этом в прижизненных фондах такого запрета нет. Трастовое право стран общего права (common law) также не знает подобного ограничительного положения [2]. Кроме того, остается непонятным, должен ли выгодоприобретатель личного фонда, занимающий должность ЕИО, покинуть должность в случае смерти учредителя. Таким образом, подобное ограничение для наследственных фондов с трудом можно назвать обоснованным.
Обратим внимание также на основания для ликвидации личных фондов. Пункт 11 ст. 123.20-4 ГК РФ содержит numerus clausus таких оснований. Отметим, что в Англии бенефициары траста могут своим решением (если все они дееспособны и все голосуют «за») прекратить траст и получить его имущество в собственность [2]. В нашем правопорядке такого права выгодоприобретателям почему-то не предоставлено, что, на мой взгляд, не соответствует экономической цели личных фондов.
В заключение стоит отметить, что институт личных фондов соответствует международной практике. Появление данного института в нашем правопорядке вызвано объективной потребностью в сохранении и рациональном использовании заработанных гражданами активов. Однако законодательная основа конструкции, внесенная в ГК РФ, содержит ряд сомнительных и недоработанных положений, обозначенных выше. Если целью законодателя было добиться, чтобы граждане вместо открытия фондов и трастов в иностранных юрисдикциях открывали личные фонды в России, то законодателю необходимо минимизировать недостатки правового регулирования.