Материально-правовые и процессуальные проблемы расторжения договоров

Реалии беспрецедентного санкционного давления ряда недружественных государств сказались на всех участниках гражданского оборота: как российские, так и иностранные компании переживают экономический кризис, а многие российские потребители и предприниматели столкнулись с отказами иностранных партнёров исполнять обязательства по ранее заключённым договорам [3, с. 300-302]. Ключевым для цивилистической оценки в этой связи становится вопрос о правовой природе самих ограничительных мер, поскольку от ответа на него зависит выбор применимого правового института и, как следствие, судьба договора.

Строго говоря, термин «санкции» в рассматриваемом контексте является условным. По международному праву санкциями могут именоваться лишь меры, принимаемые Советом Безопасности ООН в порядке ст. 41 Устава ООН; меры, которые коллективно вводят государства – участники Европейского союза в отношении третьих стран, представляют собой односторонние экономические меры [8, с. 136-153]. Как отмечается в доктрине, такие меры не могут быть отнесены ни к контрмерам, ни к реторсиям: ни ЕС, ни США не выступают потерпевшей стороной от действий России, а ответного характера ограничения не носят, поскольку не являются реакцией на аналогичные дискриминационные действия [8, с. 136-153]. Следовательно, распространение на Западе термина «санкции» продиктовано стремлением придать этим мерам коллективный и легитимный вид, будто они приняты уполномоченной международной организацией.

Отмеченная квалификация имеет не только теоретическое, но и прикладное значение. Официальная позиция Российской Федерации, а также «Группы 77» и Азиатско-Африканской консультативно-правовой организации, представляющих около 70% государств планеты, исходит из того, что в обычном международном праве сложился запрет на применение односторонних принудительных мер, а сами эти меры нарушают Устав ООН и общие принципы международного права [8, с. 136-153]. Для национального правопорядка это означает, что односторонние ограничения ЕС не могут рассматриваться как правомерное основание, автоматически освобождающее должника от исполнения обязательства перед российским кредитором.

В российском гражданском праве односторонние ограничительные меры не образуют самостоятельного института. Традиционно они рассматриваются как внешнее обстоятельство, способное опосредованно влиять на исполнение обязательства через смежные правовые конструкции: непреодолимую силу (п. 3 ст. 401 ГК РФ), невозможность исполнения (ст. 416, 417 ГК РФ) и существенное изменение обстоятельств (ст. 451 ГК РФ) [2, с. 15-20]. Ни одна из перечисленных норм не упоминает санкции прямо, что порождает неопределённость в правоприменении и вынуждает суды самостоятельно определять место санкционных обстоятельств в системе оснований расторжения договора.

Наиболее продуктивным в доктрине признаётся подход, согласно которому последствия введения иностранных односторонних мер следует квалифицировать не как вопрос права, а как вопрос факта, создающий фактическое препятствие к исполнению обязательства [8, с. 136-153]. Такой подход, воспринятый, в частности, из практики немецких судов, позволяет учитывать санкционные ограничения без обращения к коллизионным нормам о публичном порядке и открывает путь к применению п. 3 ст. 401 и ст. 416 ГК РФ. Его преимущество состоит в том, что он исключает ситуацию, при которой российский суд формально «применяет» нормы иностранного санкционного законодательства, противоречащие публичному порядку Российской Федерации.

Вместе с тем применительно к санкциям ЕС сохраняется конфликт правопорядков. Если для российского лица ограничительные меры являются внешним, не зависящим от его воли обстоятельством, то для иностранного контрагента из «недружественной» юрисдикции они представляют собой прямое предписание его национального права, за нарушение которого возможна ответственность [1, с. 45-52]. Российские суды, руководствуясь оговоркой о публичном порядке (ст. 1193 ГК РФ), отказываются признавать такие запреты основанием для освобождения иностранного должника от ответственности. Тем самым складывается асимметрия: на санкции как на форс-мажор могут ссылаться российские лица, но не иностранные контрагенты, что порождает проблему двойного стандарта, рассматриваемую в третьей главе настоящей работы.

Юридической доктрине известны несколько категорий, позволяющих контрагенту настаивать на изменении или расторжении договора под влиянием перемен во внешней обстановке. К ним относятся: существенное изменение обстоятельств (ст. 451 ГК РФ), прекращение обязательства невозможностью исполнения (ст. 416, 417 ГК РФ) и обстоятельства непреодолимой силы (п. 3 ст. 401 ГК РФ) [2, с. 15-20]. Традиционно эти институты рассматриваются как смежные, что порождает устойчивые споры об их соотношении и критериях разграничения, которые обостряются в санкционном контексте.

Существенное изменение обстоятельств означает ситуацию, при которой обстоятельства изменились настолько, что, если бы стороны могли это разумно предвидеть, договор вообще не был бы ими заключён или был бы заключён на существенно иных условиях [5, с. 224-226]. Существенное отличие данного института от форс-мажора состоит в сохраняющейся возможности исполнения: при непреодолимой силе сторона лишена возможности исполнить обязательство, тогда как при существенном изменении обстоятельств она такой возможности формально не лишена, однако исполнение влечёт для неё несоизмеримо большие убытки [2, с. 15-20]. Различаются и правовые последствия: форс-мажор освобождает должника от ответственности за ненадлежащее исполнение, а существенное изменение обстоятельств служит основанием для изменения или расторжения договора судом.

Институт невозможности исполнения занимает промежуточное положение. Согласно п. 1 ст. 416 ГК РФ обязательство прекращается невозможностью исполнения, если она вызвана наступившим после возникновения обязательства обстоятельством, за которое ни одна из сторон не отвечает, причём невозможность должна носить объективный и неустранимый характер [2, с. 15-20]. Частным случаем выступает п. 1 ст. 417 ГК РФ, согласно которому обязательство прекращается, если в результате издания акта органа государственной власти исполнение становится невозможным полностью или частично. Последствием применения указанных норм является прекращение обязательства, а не только освобождение от ответственности, что делает их привлекательными для контрагентов, утративших практическую возможность исполнения.

Соотношение трёх институтов удобно проследить по двум критериям – возможности исполнения и характеру правовых последствий. Форс-мажор предполагает невозможность исполнения и ведёт к освобождению от ответственности; невозможность исполнения по ст. 416 ГК РФ также означает невозможность исполнения, но прекращает обязательство; существенное изменение обстоятельств сохраняет возможность исполнения, но делает его экономически разорительным и служит основанием расторжения или изменения договора. Именно последний признак – экономическая обременительность при сохранении принципиальной возможности исполнения – сближает существенное изменение обстоятельств с международной доктриной «затруднений» (hardship) [7, с. 87-117].

Отдельного внимания заслуживает вопрос о том, какой из институтов применим к санкционным ограничениям. В литературе справедливо отмечается, что ни одно обстоятельство, включая санкции, не может рассматриваться как форс-мажор априори: в каждом конкретном деле необходимо устанавливать причинно-следственную связь между санкциями и невозможностью исполнения, а также наличие классических признаков непреодолимой силы – чрезвычайности, непредотвратимости и внешнего характера [1, с. 42-52]. При этом ключевое значение имеет момент введения санкций: если ограничения возникли после заключения договора, вероятность их признания форс-мажором выше; если же они действовали ранее, должник считается принявшим на себя соответствующие риски [1, с. 42-52].

Показательно, что на практике участники спора нередко смешивают указанные основания. Как подчёркивается в доктрине, при санкционных ограничениях более надёжной для освобождения от ответственности является ссылка на п. 3 ст. 401 ГК РФ, поскольку она ведёт к полному освобождению от ответственности (убытки, неустойка), а не только к расторжению договора [1, с. 42-52]. Вместе с тем для целей именно расторжения договора определяющее значение приобретает ст. 451 ГК РФ, а для прекращения обязательства – ст. 416 ГК РФ. Таким образом, выбор института напрямую зависит от того, какого результата добивается заинтересованная сторона и какие фактические обстоятельства она способна доказать.

Подводя итог, можно констатировать, что три института образуют взаимосвязанную систему, в которой разграничение проводится по двум осям: сохраняется ли принципиальная возможность исполнения и каковы правовые последствия (освобождение от ответственности, прекращение обязательства либо расторжение договора). Санкционные ограничения ЕС в силу своей природы потенциально могут быть квалифицированы в рамках каждого из институтов, что и порождает основную материально-правовую проблему – проблему выбора применимой нормы.