Роль позиций и разъяснений высших судебных инстанций в системе источников гражданского процессуального права России: историческая ретроспектива и современное состояние

Вступивший в силу с 4 сентября 2026 года Федеральный конституционный закон от 04.08.2026 № 3-ФКЗ «О внесении изменений в статью 19 Федерального конституционного закона «О судебной системе Российской Федерации» и статью 5 Федерального конституционного закона «О Верховном Суде Российской Федерации» (далее – Закон 3-ФКЗ), которым разъяснениям Верховного Суда Российской Федерации (далее – Верховный Суд) по вопросам судебной практики был придан статус «руководящих», уже на этапе его разработки и принятия стал причиной очередной волны обсуждения правоведами и практикующими юристами правовой природы таких разъяснений и их роли в судебном процессе, в том числе цивилистическом [7, 12 и др.].

В настоящей статье предпринята попытка, оттолкнувшись от этих изменений, показать историческое развитие статуса и дискуссии о положении и роли позиций и разъяснений высших судебных инстанций в России в отдельно взятой области – системе источников гражданского процессуального права, что является основной целью исследования, наметив при этом актуальные проблемные области, требующие дальнейшего правового урегулирования и (или) теоретического осмысления на текущем этапе, и предложения по разрешению проблем.

Принятые Законом 3-ФКЗ изменения и дискуссия вокруг них вписываются в длинную отечественную, да и не только, традицию юридической мысли, касающуюся, с одной стороны, понятия судебной практики и его объема, с другой стороны, возможности признания актов судебных органов источниками права в значении формы права, в том числе гражданского процессуального права, а соответственно, и признания судейского правотворчества.

Сразу подчеркнём, что в рамках предмета изучения настоящей статьи мы будем говорить о судебной практике в той её части, которая, по С. С. Алексееву, относится к «прецедентной» (выраженной в актах высших судебных инстанций по конкретным делам, «имеющим принципиальный характер») и «руководящей» (выраженной «в особых актах центральных судебных … органов…, в которых данные практики обобщённо, «вторично» формулируются в виде конкретизирующих нормативных предписаний») [1, с. 353-354].

Говоря о дореволюционном периоде российской истории, необходимо отметить, что до Великих реформ Александра II вопрос о судейском правотворчестве не был актуализирован, поскольку судебная власть не была отделена от законодательной. Так, согласно Н. М. Коркунову, в случае неясности или неполноты законодательных норм дело передавалось вышестоящим инстанциям вплоть до «государственного совета, где оно разрешалось Высочайше утверждённым мнением совета, следовательно законодательным порядком»; соответственно, «судебные решения тогда постоянно превращались в законодательные постановления» [8, с. 306].

Положение значительно изменилось после проведения судебной реформы 1864 года, в ходе которой среди прочего был принят Устав гражданского судопроизводства (далее – УГС). Он содержал несколько положений, важных в контексте предмета нашего исследования (цитируются по изданию 1867 года [20]). Во-первых, устанавливалась обязанность всех судебных учреждений «решать дела по точному разуму существующих законов, а в случае их неполноты, неясности, недостатка или противоречия основывать решения на общем смысле законов» (ст. 9 УГС), а «останавливать решение дела» (производство по делу) «под предлогом такой неполноты, неясности, недостатка или противоречия законов» запрещалось под страхом наказания (ст. 10 УГС). Даже от самого совершенного законодателя нельзя ожидать принятия законов, не имеющих ни в каких случаях по крайней мере неполноты, которая будет выявлена при правоприменении. Тем самым эти положения сами по себе стимулировали судебные учреждения если не к правотворчеству, то к активному толкованию законов в восполнительных целях. Во-вторых, все определения Сената как высшей инстанции по гражданским делам подлежали публикации «во всеобщее сведение, для руководства к единообразному истолкованию и применению законов» (ст. 815 УГС). Хотя УГС явно не ставит равенства между «руководством» и обязательностью применения (в каком-то смысле то же положение сохраняется и сегодня, о чём будет сказано ниже), обязанность судебных учреждений «в разъяснении точного разума закона … подчиняться суждению Сената» при повторном рассмотрении дела, решение по которому было им отменено (ст. 813 УГС), представляется, логически ведёт к фактической обязательности позиций, содержащихся в определениях Сената, во избежание отмен решений нижестоящих инстанций. Это применимо и в отношении процессуального права, поскольку одним из оснований кассации в Сенате являлись случаи «нарушения обрядов и форм судопроизводства столь существенных, что вследствие несоблюдения их невозможно признать приговор в силе судебного решения» (ч. 2 ст. 793 УГС).

Особенно после 1977 года, когда гражданский кассационный департамент Сената был разделён на отделения и печататься стали «только решения, вынесенные общим департаментским присутствием, на рассмотрение которого поступали самые сложные и юридически важные дела» [3, с. 52], их значимость в регулировании гражданского процесса была высокой. Для удобства пользования, хотя и не в официальном порядке, составлялись своды основных положений, например широко известный и обновлявшийся «Свод кассационных положений по вопросам русского гражданского процессуального права» сенатора В. Л. Исаченко [19], которые, как представляется, являются одним из прообразов современных обзоров судебной практики.

Вместе с тем в среде учёных-правоведов того времени не было единства по отношению к возможности признания актов Сената, а тем более низших судебных инстанций, источниками права вообще и гражданского процессуального права в частности. Часть учёных, например известный цивилист Е. Б. Васьковский [2, с. 18-19], признавали судебную практику источником права наряду с законами и обычаями, хотя это и противоречило букве закона. Часть отрицала возможность судейского правотворчества в принципе, указывая на то, что суды лишь толкуют законы, но в отсутствие признания судебной практики источником права в законе не создают новые нормы: по выражению Г. Ф. Шершеневича, «без воли верховной власти источники права немыслимы» [22, c. 163]. Часть занимала промежуточные позиции. Важно, что фактическая значимость положений, выработанных Сенатом, не ставилась под сомнение, спор шёл об их природе. В этом смысле современная российская дискуссия о статусе разъяснений и позиций Верховного Суда, по мнению автора, подобна дореволюционной.

Советский правопорядок был заложен в стремлении отвергнуть старый строй, причём демонстративно. В силу господства правового позитивизма и официальной марксистско-ленинской идеологии, в том числе понимания права как «возведённой в закон воле господствующего класса», акты судебных учреждений и, шире, судебная практика не могли официально признаваться источником права. Вместе с тем в силу объективной необходимости механизмы, восполняющие пробелы в законодательстве были востребованы и создавались. Так, право давать судам руководящие разъяснения или обязательные инструкции по вопросам толкования и применения закона – наряду с полномочием осуществлять надзор за нижестоящими учреждениями – в различное время предоставлялось высшим органам юстиции, высшим судебным органам, иным государственным органам (например, Госарбитражу СССР) (иллюстративно история изменения полномочий на пример высших судебных органов РСФСР описана в материале Верховного Суда «Верховный трибунал при ВЦИК: 1918–1922 гг. – Верховный Суд РСФСР: 1923–1990 гг.» [4]). Образцом таких устоявшихся полномочий в период «позднего» Советского Союза можно назвать полномочия Верховного Суда СССР давать «руководящие разъяснения судам по вопросам применения законодательства, возникающим при рассмотрении судебных дел», принимаемые в форме постановлений его Пленума, и осуществлять контроль за их выполнением судами (ст. 3 Закона СССР от 30.11.1979 № 1161-X «О Верховном Суде СССР» [11]; далее – Закон о ВС СССР). Примечательно, той же статьёй прямо закреплялась обязательность таких разъяснений не только для судов, но и для «других органов и должностных лиц, применяющих закон, по которому дано разъяснение».

По указанным выше идеологическим причинам руководящие разъяснения и иные акты судебных учреждений и схожих органов, как правило, не признавались источниками права и в научной юридической мысли. Так, А. Ф. Клейнман прямо заявлял, что Верховный Суд СССР «не уполномочен заниматься правотворчеством» [6, с. 18]. В то же время фактическое положение дела с той же прямотой описано Е. Мартынчик и Э. Колоколовой уже в 1990-е годы: «судебный прецедент и судебное правотворчество существовали, прикрывая свое бытие различными легальными формами»; «в бывшем Советском государстве прочно утвердились два вида судебного правотворчества: руководящие разъяснения пленумов (Верховного Суда СССР и Верховных судов союзных республик) и решения других высших судебных инстанций по конкретным делам» [10]. Иногда, но нечасто, подобные взгляды встречались и в теоретических трудах советского периода: так, о том, что в силу своего руководящего обязательного значения для судов судебная практика является источником советского гражданского права, в 1940-е годы писал П. Е. Орловский [13].

С переходом к построению правовой системы на новых началах в постсоветской России формальное и теоретическое место актов высших судебных инстанций в системе (или во взаимосвязи с системой) источников права, в том числе гражданского процессуального права, стало вновь переосмысляться.

По мнению автора, наименее противоречивым исход этого осмысления оказался в отношении актов Конституционного Суда Российской Федерации (далее – Конституционный Суд), которые подавляющим большинством учёных-правоведов признаются источниками права: во всяком случае для постановлений, признающих те или нормы не соответствующими Конституции, в том числе вследствие практики Конституционного Суда самостоятельно создавать нормы, подлежащие применению «впредь до внесения изменений в законодательство»; а зачастую и для «отказных» определений с позитивным содержанием (о конституционности нормы лишь в определённом истолковании) (см., например, позицию в поддержку такого признания А. В. Чайкиной [21, с. 125]).

Сложнее обстоит дело с актами Верховного Суда Российской Федерации (аналогичная ситуация складывалась в отношении Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации, отдельное внимание которому не уделяется как в силу аналогии, так и по причине его упразднения в 2014 году.). Подобно (позднее) советскому регулированию, ст. 126 Конституции Российской Федерации определяет, что Верховный Суд Российской Федерации (далее – Верховный Суд) осуществляет судебный надзор за деятельностью судов, хотя сейчас лишь «в предусмотренных федеральным законом процессуальных формах», а также «даёт разъяснения по вопросам судебной практики». Последнее полномочие конкретизировано на законодательном уровне. Так, до изменений, внесённых Законом 3-ФКЗ, ч. 4 ст. 19 Федерального конституционного закона от 31.12.1996 № 1-ФКЗ «О судебной системе Российской Федерации» (далее – Закон о судебной системе) и п. 1 ч. 7 ст. 2 Федерального конституционного закона от 05.02.2014 № 3-ФКЗ «О Верховном Суде Российской Федерации» (далее – Закон о ВС РФ) устанавливали, что Верховный Суд «в целях обеспечения единообразного применения законодательства Российской Федерации дает судам разъяснения по вопросам судебной практики», а п. 1 ст. 3 Закона о ВС РФ относил это полномочие к полномочиям его Пленума. Пленум реализует это полномочие через принятие постановлений, в том числе по вопросам гражданского процессуального права (например, постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 22.06.2021 № 16 «О применении судами норм гражданского процессуального законодательства, регламентирующих производство в суде апелляционной инстанции» и постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21.05.2026 № 15 «О подготовке гражданских дел к судебному разбирательству»).

При этом законодательно прямо не закреплена ни роль постановлений Пленума Верховного Суда в качестве источника гражданского процессуального права, ни даже обязательность их применения судами. Да, согласно п. «б» п. 4 Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 19.12.2003 № 23 «О судебном решении» суду «следует учитывать» постановления Пленума Верховного Суда, «содержащие разъяснения вопросов, возникших в судебной практике при применении норм материального или процессуального права, подлежащих применению в данном деле». Однако, строго говоря, постановление Пленума не может само установить собственную обязательность, если она не установлена актом более высокой силы, тем более для судей, которые в силу ст. 120 Конституции Российской Федерации «независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и федеральному закону».

На имплицитное признание обязательности содержащих разъяснения постановлений Пленума Верховного Суда («руководящая» практика, по С. С. Алексееву) и постановлений Президиума Верховного Суда («прецедентная» практика, по С. С. Алексееву) указывает ряд норм процессуальных кодексов. Например, в гражданском процессе это установление в качестве нового обстоятельства, служащего основанием пересмотра вступивших в законную силу судебных постановлений, определения либо изменения в постановлении Пленума или Президиума Верховного Суда практики применения правовой нормы при указании на обратную силу (п. 5 ч. 4 ст. 392 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации; далее – ГПК РФ).

Сходно с дискуссией в дореволюционный период, среди учёных-правоведов нет единства в характеристике актов Верховного Суда с точки зрения их отнесения к источникам гражданского процессуального права: от полного непризнания (например, Ю. В. Францифоров [9, с. 13]) до признания широкого перечня актов (разность позиций показана Д. А. Плотниковым [14, с. 23-26], общее состояние дискуссии – Н. В. Самсоновым [18, c. 238-261]). Постановления Пленума Верховного Суда, постановления Президиума Верховного Суда, вынесенные по делам в порядке надзора, зачастую признаются в качестве особого рода источников гражданского процессуального права: в качестве одного из восполнительных источников у Н. В. Самсонова [18, с. 269] и др. Наиболее «слабыми» основаниями признания источником гражданского процессуального права обладают, представляется, обзоры судебной практики Верховного Суда, утверждаемые его Президиумом. Они упоминаются в числе актов высших судов, на которые суд может ссылаться в мотивировочной части судебного решения (ч. 4.1 ст. 198 ГПК РФ). При этом включённые в обзор постановления Президиума Верховного Суда могут оцениваться и сами по себе – и признающими их в качестве источника учёными, как правило, признаются таковыми вне зависимости от включения в обзор. Включение же в обзор актов судебных коллегий Верховного суда не изменяет их свойств, так как при этом не происходит ни рассмотрения конкретного дела Президиумом Верховного Суда в порядке надзора, ни реализация Пленумом Верховного Суда полномочий по разъяснению судебной практики путём принятия обобщённых правоположений (в сходном смысле высказывался и Конституционный Суд [15]).

Закон 3-ФКЗ дополнил вышеупомянутые положения Закона о судебной системе и Закона о ВС, касающиеся полномочий Верховного Суда по даче разъяснений, определив разъяснения как «руководящие» (точнее, дополнил их часть. Изменение не было внесено в п. 1 ч. 7 ст. 2 Закона о ВС РФ, что представляется упущением инициаторов при проработке законопроекта, не устранённым в ходе его принятия и подлежащим устранению в будущем. Это привело к тому, что в актуальных редакциях ст. 19 Закона о судебной системе наделяет Верховный Суд полномочием давать «руководящие разъяснения», а ст. 2 Закона о ВС РФ – по-прежнему лишь «разъяснения»).

При этом практическое влияние этих изменений на деятельность судов неочевидна. Так, в собственной пояснительной записке к законопроекту, который стал Законом 3-ФКЗ, Пленум Верховного Суда отмечал, что, несмотря на отсутствие в Конституции Российской Федерации и Законе о ВС РФ прямого указания на руководящий характер разъяснений Пленума, «вопрос об их обязательности не ставится под сомнение в практической деятельности судов» [17]. Если согласиться с этим утверждением, то введение такого указания избыточно. Если же с ним не согласиться и счесть, что без законодательных изменений суды не считают разъяснения Пленума обязательными, то, представляется, введение такого указания недостаточно для достижения определённости в вопросе их обязательности. Так, приведённые выше положения ст. 3 Закона о ВС СССР, говоря о руководящих разъяснениях, дополнительно содержали прямое положение об их обязательности для судов и о контроле за их применением, которые могли бы быть заимствованы при изменении действующего законодательства. Конечно, лишь в рамках, допустимых с учётом различия советского и современного российского правопорядков.

Также в результате принятия Законом 3-ФКЗ изменений в Закон о ВС Пленуму Верховного Суда Российской Федерации полномочие заслушивать доклады председателей всех нижестоящих федеральных судов, за исключением районных, «по вопросам учета в судебной практике правовых позиций, содержащихся в постановлениях Пленума Верховного Суда Российской Федерации и Президиума Верховного Суда Российской Федерации, сохранивших силу постановлениях Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации» (п. 10.1 ч. 3 ст. 5 Закона о ВС).

С практической точки зрения эти изменения могут быть осмыслены как инструмент реализации Верховным Судом надзорных функций по отношению к нижестоящим судам в общем виде, но сами по себе, по мнению автора, не влияют на оценку обязательности разъяснений Верховного Суда или статуса содержащих такие разъяснения постановлений его Пленума в качестве источника права.

Напротив, оказать такое влияние в плане расширения случаев имплицитного признания актов Верховного Суда источниками права в случае его принятия мог бы внесённый в Государственную Думу Верховным Судом законопроект-«спутник» к Закону 3-ФКЗ (законопроект № 1264907-8; [5]). Среди прочего указанным законопроектом предлагается внести изменения (уточнения) в ГПК РФ, Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации и Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации, указав, что к неправильному истолкованию закона (одна из форм неправильного применения норм права, являющаяся основанием для отмены или изменения решения в апелляционном или кассационном порядке) в том числе относится истолкование закона «без учёта правовой позиции, содержащейся в постановлениях Конституционного Суда Российской Федерации, Пленума Верховного Суда Российской Федерации и Президиума Верховного Суда Российской Федерации».

При этом следует отметить, что, хотя в пояснительной записке указанного законопроекта-«спутника» идёт речь об истолковании «закона» [16], сами предлагаемые уточнения касаются неправильного применения норм лишь материального права [5]. По мнению автора, аналогичные уточнение следует внести в ГПК РФ и иные процессуальные кодексы и как частный случай неправильного применения норм процессуального права, что послужило бы внесению большей определённости в отношении роли актов высших судебных инстанций в гражданском процессуальном праве как для судей, так и для участников гражданского процесса (насколько известно автору, ближе всего к закреплению такой позиции подошёл Верховный Суд, разъясняя основание для отмены или изменения судебных решений в порядке надзора – нарушение единообразия в толковании и применении судами норм права (ч. 3 ст. 391.9 ГПК РФ). Так, в постановлении Президиума Верховного Суда по гражданскому делу, вошедшем в п. 1 Обзора судебной практики Верховного Суда Российской Федерации № 3 (2015) (утв. Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 25.11.2015), указывалось, что «под нарушением судебным постановлением единообразия в толковании и применении норм права понимается содержащееся в судебном постановлении такое толкование и применение правовых норм, которое противоречит разъяснениям, содержащимся в постановлении Пленума Верховного Суда РФ, а также в постановлении Президиума Верховного Суда РФ».).

При всём этом следует согласиться с подчас высказываемой позицией исследователей источников гражданского процессуального права о том, что прямое закрепление в законе перечня источников гражданского процессуального права, включая определённые акты Конституционного Суда и Верховного Суда, способствовало бы правовой определённости в отношении их состава, уполномоченных на их принятие органов, их действия во времени и иных значимых для участников гражданского процесса аспектов. Такое закрепление могло бы быть осуществлено путём расширения предмета ст. 1 ГПК РФ с законодательства о гражданском судопроизводстве до источников гражданского процессуального права в целом.

Подводя итог сказанному, отметим, что исследованная история роли позиций и разъяснений высших судебных инстанций в России даёт основание для двух выводов. Во-первых, по крайней мере начиная с судебной реформы 1864 года, такие акты высших судов занимают значимое место в регулировании гражданского процесса, что с фактической точки зрения не отрицается исследователями разных эпох. Во-вторых, как в дореволюционный, так и в последующие периоды вплоть до наших дней не удаётся достичь согласия среди правоведов об однозначном отнесении разъяснительных и прецедентных актов высших судов к источникам гражданского процессуального права.

В ходе исследования текущего статуса дискуссии и направлений регулирования был выявлен ряд проблемных моментов, препятствующих или как минимум не способствующих достижению такого согласия и в будущем, и предложены решения. Движение в сторону разрешения этих проблем, прежде всего в ключе прямого признания за рядом актов Конституционного Суда и Верховного Суда статуса источников гражданского процессуального права путём законодательных изменений, на взгляд автора, позволило бы сблизить реально существующую судебную практику с формально-юридическим оформлением статуса позиций высших судов и научными позициями правоведческого сообщества.