Процессуально-правовое значение судебной медиации в гражданском судопроизводстве

Смещение акцентов с властного разрешения спора на его урегулирование самими участниками получило законодательное выражение в Федеральном законе от 26 июля 2019 г. № 197-ФЗ [11], которым Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации [12] (далее – ГПК РФ) был дополнен главой 14.1 «Примирительные процедуры. Мировое соглашение», а перечень задач судопроизводства в статье 2 – содействием мирному урегулированию споров. Однако нормативное признание примирения не повлекло роста его практической востребованности. По данным В. В. Момотова, в 2022 г. медиация и судебное примирение завершились урегулированием спора лишь в 837 гражданских делах, а доля дел, оконченных утверждением мирового соглашения, устойчиво составляет около 0,3% [1, с. 14]; сопоставимую величину – 724 спора при общем объеме около 40 млн дел – приводит С. Ю. Нарышкина [2, с. 29]. Одной из причин этого является неясность процессуального значения судебной медиации и ее отличий от внесудебного посредничества.

Термин «судебная медиация» в законодательстве не употребляется и имеет доктринальное происхождение. Под ним в настоящей работе понимается совокупность примирительных процедур с участием независимого посредника, проводимых после возбуждения дела: медиация, осуществляемая в порядке статьи 153.5 ГПК РФ по правилам Федерального закона от 27 июля 2010 г. № 193-ФЗ [13] (далее – Закон о медиации), и судебное примирение, порядок которого определен Регламентом проведения судебного примирения [14] (далее – Регламент). Вместе с тем, как подчеркивает И.Н. Балашова, при значительной близости правовой природы судебного примирения и медиации первому присущи черты, позволяющие рассматривать его как самостоятельный вид примирительных процедур [3, с. 14]. Главная из них – статус посредника: судебным примирителем выступает судья в отставке из списка, утверждаемого Пленумом Верховного Суда Российской Федерации, тогда как медиатор – частный профессиональный посредник.

Е. В. Михайлова полагает, что регламентация судебного примирения нормами процессуального права делает его институтом публичного права и разновидностью государственной деятельности, своеобразным «суррогатом судебного разбирательства» [4, с. 239]. Развивая эту позицию, Е. В. Михайлова и Н. А. Новиков рассматривают судебную примирительную процедуру как часть судопроизводства [5, с. 969-970]. Противоположный взгляд сформулирован В. В. Момотовым, который, исходя из неформальной природы примирения, относит все предусмотренные законом процедуры к внесудебным и указывает, что даже судебное примирение не порождает процессуальных правоотношений, поскольку судья, рассматривающий дело, в нем не участвует [1, с. 12-13]. Компромиссный вариант предлагает В. С. Дегтярева, разграничивающая процедурную и институциональную концепции примирения по признаку преобладания частноправовых или публично-правовых методов регулирования [6, с. 32].

Представляется, что каждая из позиций отражает лишь одну сторону явления. Содержательное ядро судебной медиации – переговоры при содействии посредника – действительно лежит за пределами процессуальной формы: оно не протоколируется и не подчинено правилам доказывания. Однако оно помещено в процессуальную оболочку, поэтому процессуальное значение судебной медиации носит рамочный характер и раскрывается через три группы последствий.

Первая группа связана с порядком вступления в процедуру. Согласно статьям 150 и 153.1 ГПК РФ суд принимает меры для примирения сторон, разъясняет им право на использование примирительных процедур и содействует урегулированию спора на любой стадии процесса. Процедура проводится по ходатайству сторон либо по предложению суда с их согласия, о чем выносится определение с указанием вида процедуры, кандидатуры посредника и срока; на это время разбирательство откладывается. Как отмечает в учебной литературе А. А. Власов, примирение сторон относится к задачам подготовки дела к судебному разбирательству [7]. При этом инициатива суда не может трансформироваться в принуждение: принцип добровольности, закрепленный в статье 3 Закона о медиации и воспроизведенный в Регламенте, исключает участие сторон в процедуре без их согласия.

Вторую группу составляют гарантии, без которых доверительный характер переговоров недостижим. Статья 5 Закона о медиации устанавливает конфиденциальность всей относящейся к процедуре информации, а часть 3 статьи 69 ГПК РФ подкрепляет ее свидетельским иммунитетом медиаторов и судебных примирителей. Не менее значима беспристрастность посредника: как отмечает С. Э. Либанова, медиация в гражданском судопроизводстве основывается на принципах добровольности, конфиденциальности, сотрудничества и равноправия сторон, беспристрастности и независимости медиатора [8]. Поскольку судья в отставке воспринимается сторонами как носитель судейского авторитета, заслуживает поддержки предложение Е. В. Михайловой о требовании к судебным примирителям иметь дополнительное образование в области психологических наук [4, с. 239].

Третья группа, имеющая, на наш взгляд, определяющее значение, связана с процессуальным закреплением результата. Статья 153.7 ГПК РФ относит к результатам примирения мировое соглашение, отказ от иска, признание иска, отказ от жалобы, признание обстоятельств и иные не противоречащие закону результаты, каждый из которых является распорядительным действием и приобретает юридическую силу лишь после процессуального оформления. В учебной литературе, в том числе у М. Ю. Лебедева, мировое соглашение характеризуется как распорядительное действие сторон, последствия которого наступают с момента его утверждения судом [9]. Суд проверяет соответствие соглашения закону и отсутствие нарушения прав других лиц и выносит определение, влекущее прекращение производства и недопустимость повторного обращения в суд с тождественным иском (статьи 153.10, 220, 221 ГПК РФ), а при уклонении от исполнения соглашение исполняется принудительно (статья 153.11 ГПК РФ). Тем самым договоренность сторон приобретает обязательность, исключительность и исполнимость, присущие судебному акту, в чем и заключается главное процессуальное значение судебной медиации.

Процессуальное значение судебной медиации дополняется экономическими стимулами: согласно подпункту 3 пункта 1 статьи 333.40 Налогового кодекса Российской Федерации [15] при заключении мирового соглашения, отказе от иска или признании иска, в том числе по результатам примирительной процедуры, истцу возвращается 70% государственной пошлины до принятия решения судом первой инстанции, 50% – в апелляционной и 30 % – в кассационной и надзорной инстанциях. В.В. Момотов указывает на неосведомленность сторон, нежелание договариваться и нехватку судебных примирителей, число которых составляло лишь 351, и предлагает ввести обязательную встречу с примирителем до обращения в суд по отдельным семейным и трудовым спорам и расширить корпус примирителей [1, с. 14-19]. С. Ю. Нарышкина связывает развитие института с принятием единого федерального закона о примирительных процедурах и национальной стратегии их применения [2, с. 31-32].

Возможны три альтернативных подхода к развитию института: процессуализационный, предполагающий усиление процессуальной формы примирения; институциональный, ориентированный на единый законодательный и организационный каркас вне процессуальных кодексов; стимулирующий, делающий ставку на экономические и просветительские меры. Д. Р. Камбер указывает, что продвижению медиации способствовали бы освобождение сторон от судебного разбирательства в связи с обращением к медиации и ответственность медиаторов за разглашение сведений [10, с. 833]. С учетом рамочного характера процессуального значения судебной медиации наиболее перспективным представляется сочетание институционального и стимулирующего подходов, при котором законодатель совершенствует порядок вступления в процедуру и закрепления ее результатов, не вторгаясь в переговорное ядро.

Таким образом, процессуально-правовое значение судебной медиации носит рамочный характер: переговорное ядро остается вне процессуальной формы, тогда как процессуальные нормы регулируют вступление в процедуру, обеспечивают конфиденциальность и свидетельский иммунитет посредника и определяют закрепление результата. Ключевым процессуальным эффектом является трансформация договоренности сторон в утвержденное судом мировое соглашение, обладающее обязательностью, исключительностью и исполнимостью. Перспективными направлениями дальнейших исследований представляются разработка критериев оценки качества примирительных процедур, изучение возможностей дистанционной медиации и сравнительно-правовой анализ моделей включения посредничества в гражданский процесс.