Вопрос о методологическом единстве структурного функционализма имеет в отечественной социологии особую историю. В советский период функционализм Парсонса воспринимался как «чуждая» теория, альтернативная историческому материализму, но одновременно именно он оказался единственной общепринятой общей теорией, которая сохранила влияние после распада СССР. В постсоветские десятилетия структурно-функционалистские подходы доминировали в эмпирических исследованиях, однако их методологическая идентичность оставалась размытой: функционализм сосуществовал с системным и конфликтным подходами, а затем – с неоинституционализмом и культуральным анализом. Цель настоящей работы – рассмотреть, в каком смысле можно говорить о методологическом единстве структурного функционализма в современной отечественной социологии и какие аргументы свидетельствуют за и против такого единства [1].
Исходная сложность состоит в том, что структурный функционализм изначально не был единой методологией. Как отмечается в литературе, отсутствие единства относительно методологических построений функционализма, претендовавшего в 1950-е гг. на статус «высокой теории», обусловило неоднозначность его позиции в последующей социологии. В отечественном контексте эта неоднозначность усилилась: функционализм Парсонса задавал жёсткую структуру «большой теории», сопоставимую по степени формализации с диаматом, тогда как функционализм Мертона предлагал более гибкий инструментарий среднего уровня. Таким образом, уже на уровне классического наследия методологическое единство оказывается проблематичным: речь может идти не о единой парадигме, а о семействе родственных исследовательских стратегий.
Тем не менее в отечественной социологии 1990-х – начала 2000-х гг. структурно-функционалистские подходы образовали достаточно устойчивый методологический «каркас» эмпирических исследований. Анализ динамики теоретических подходов в социологии труда показывает, что в 1990-е гг. доминировали структурно-функционалистские подходы – системный и конфликтный, – а с начала 2000-х гг. методология не меняется, но начинают развиваться близкие между собой неоинституциональный и культуральный подходы. Это означает, что методологическое единство функционализма в отечественной социологии носило не доктринальный, а операциональный характер: разные исследователи могли по-разному определять содержание функций и структур, но разделяли общую логику объяснения через выявление функций социальных институтов и структурных связей.
Однако современные теоретические дискуссии ставят под сомнение саму возможность такого единства. Критика структурно-функционального подхода, представленная в работах Ж. Т. Тощенко и других авторов, указала на ограниченность объяснения «живого сознания и поведения» через структурные функции и призвала анализировать конкретные контексты действия. Одновременно российские социологи зафиксировали не только взаимообусловленность «структуры» и «действия», но и их интеграцию, онтологическое единство – тенденцию, близкую к идеям Э. Гидденса и П. Бурдье. В этом контексте структурный функционализм утрачивает претензию на методологическую автономию: он встраивается в более широкие синтетические программы, где функциональный анализ сочетается с анализом действия, практик и культурных смыслов [2].
Показательно, что даже в прикладных областях, где функционализм сохраняет позиции, его методологический статус определяется не через строгую приверженность парадигме, а через эвристическую полезность. Так, при изучении государственной поддержки молодёжи структурно-функциональный анализ широко использовался отечественными учёными, однако сам функционализм рассматривается как один из инструментов в ряду других, а не как замкнутая методология. Аналогично в исследованиях регионального управления признаётся, что структурно-функциональный подход обладает объяснительным потенциалом, но не исчерпывает аналитической ситуации и должен сочетаться с неоинституциональным анализом. Это свидетельствует о том, что методологическое единство функционализма в современной отечественной социологии достигается не за счёт внутренней строгости, а за счёт его способности к методологической мимикрии – встраивания в межпарадигмальные исследовательские проекты.
Наконец, вопрос о единстве нельзя рассматривать в отрыве от институционального контекста. Структурный функционализм в отечественной социологии прошёл путь от «чужой» теории, воспринимавшейся как альтернатива марксизму, до «маргинальной» теории, утратившей связи с породившим её историко-теоретическим контекстом. Эта маргинализация не означает исчезновения функционалистской методологии: она означает, что функционализм перестал быть «общей теорией» и превратился в набор аналитических приёмов, которые используются ситуативно. Именно в этом качестве он и обнаруживает своё реальное – операциональное, а не доктринальное – единство: разные исследователи, не называя себя функционалистами, воспроизводят функционалистскую логику анализа структур и функций [3].
Методологическое единство структурного функционализма в современной отечественной социологии не является ни аксиомой, ни иллюзией. Оно не может быть описано в терминах единой парадигмы или строгой исследовательской программы: функционализм внутренне неоднороден, а его отечественные версии исторически сочетались с системным, конфликтным, неоинституциональным и культуральным подходами. Вместе с тем функционалистская логика – объяснение социальных явлений через их функции в сохранении и воспроизводстве социальной системы – продолжает воспроизводиться в эмпирических исследованиях, часто в неявной форме. Поэтому корректнее говорить не о единстве функционализма как теории, а о единстве функционалистского способа мышления, который сохраняет эвристическую ценность именно благодаря своей методологической гибкости и способности к синтезу с другими подходами. Дальнейшая рефлексия над этим способом мышления представляется более продуктивной, чем поиск его парадигмальной чистоты.
.png&w=640&q=75)
