Актуальные проблемы реализации права на защиту при рассмотрении дел судом с участием присяжных заседателей

Право на судебную защиту, закрепленное в ст. 46 и 48 Конституции Российской Федерации [1], выступает в качестве фундаментального гаранта свободы и неприкосновенности личности в уголовном судопроизводстве. В суде с участием присяжных заседателей реализация этого права приобретает специфическое преломление, обусловленное дуализмом состава суда и разделением компетенции между профессиональным судьей и народными судьями (коллегией присяжных) [2, с. 18-25].

Суд присяжных по своей природе является вершиной реализации принципа состязательности (ст. 15 УПК РФ). Однако в условиях разделения полномочий сторона защиты сталкивается с двойственностью задач: доказыванием нарушений закона профессиональному судье для исключения недопустимых доказательств (ч. 4 ст. 75 УПК РФ) и формирование у присяжных заседателей разумных сомнений в виновности подсудимого на основе оценки предметов, документов, показаний свидетелей и логики происшедшего.

Как отмечается в юридической литературе [3, с. 81-91], основное противоречие современной практики заключается в том, что процессуальные механизмы, призванные обеспечивать беспристрастность присяжных, на практике превращаются в инструмент ограничения прав стороны защиты по представлению альтернативной картины произошедшего.

Исторический анализ становления института присяжных заседателей в России (начиная с Судебной реформы 1864 года и до современного этапа) убедительно свидетельствует о том, что суд присяжных изначально задумывался законодателем как противовес обвинительному уклону бюрократической юстиции. В дореволюционной процессуальной доктрине (труды И. Я. Фойницкого, В. К. Случевского) право на защиту в суде присяжных трактовалось шире, чем простой формальный перечень процессуальных прав. Оно включало в себя так называемую «естественную свободу убеждения совести судей факта» [4, с. 112-115].

В настоящее время, несмотря на конституционное закрепление состязательности (ст. 123 Конституции РФ), наблюдается тенденция к «огосударствлению» процесса и сужению дискреционных полномочий защиты. Как справедливо отмечает профессор Л. В. Головко, стремление процессуального закона к абсолютной регламентации каждого шага адвоката в присутствии присяжных приводит к нивелированию главного достоинства суда присяжных - его способности выносить вердикт на основе народного правосознания и справедливости, а не жестких бюрократических шаблонов [5, с. 340-345].

Одной из наиболее острых проблем остаётся применение ч. 7 и 8 ст. 335 УПК РФ. В присутствии присяжных исследуются только фактические обстоятельства дела, а данные о личности подсудимого - лишь в той мере, в какой они необходимы для установления отдельных признаков состава преступления. При этом запрещено исследовать факты прежней судимости, признания хроническим алкоголиком или наркоманом и иные данные, способные вызвать предубеждение (ч. 8 ст. 335 УПК РФ; п. 22 постановления Пленума ВС РФ от 22.11.2005 № 23 (далее - постановление Пленума ВС РФ № 23) [6]. Аналогичные ограничения распространяются и на характеристику иных участников процесса как способную вызвать их предубеждение (п. 21 постановления Пленума ВС РФ № 23). В результате защита лишается возможности раскрыть мотив поведения подсудимого, социально-бытовой контекст события и особенности психологического состояния участников процесса.

В делах о преступлениях против жизни и здоровья (ст. 105, 111 УК РФ) ключевое значение для защиты имеет поведение потерпевшего. Провокация и другие фактические обстоятельства, влияющие на версию о необходимой обороне или состоянии аффекта, относятся к компетенции присяжных; юридическая оценка им не даётся - в вопросном листе запрещены термины «превышение пределов необходимой обороны», «сильное душевное волнение» (п. 22 постановления Пленума ВС РФ № 23). Тем не менее на практике председательствующие нередко прерывают защитников указанием, что «потерпевший не находится на скамье подсудимых», хотя обоснование такой версии есть исследование фактических обстоятельств дела [7].

Статья 252 УПК РФ устанавливает пределы судебного разбирательства. Конституционный Суд РФ в Определении от 25.11.2020 № 2634-О [8] сформулировал конституционно-правовое истолкование: статья 252 УПК РФ ни сама по себе, ни во взаимосвязи с нормами главы 42 УПК РФ не содержит положений, ограничивающих право подсудимого приводить доказательства и доводы о своей непричастности и о совершении преступления другим лицом. Пленум ВС РФ (п. 20 постановления № 23) прямо требует предоставлять сторонам возможность довести до коллегии позицию о непричастности подсудимого или совершении преступления другим лицом. Однако в практике замечания защитникам по этим основаниям сохраняются, а сами определения о пресечении доводов остаются в протоколе, приобщённом к делу, что используется обвинением при апелляционном обжаловании.

Легальное определение понятия «незаконного воздействия на присяжных заседателей» в УПК РФ отсутствует. При этом отмена оправдательного приговора возможна лишь при существенных нарушениях, повлиявших на содержание вопросов или ответов присяжных (ч. 2 ст. 389.24, 389.25 УПК РФ). Верховный Суд РФ прямо указал, что количество замечаний, сделанных защитнику, само по себе не образует оснований для отмены [9]. Риск возникает тогда, когда риторика защиты переходит из оценки фактов в процессуальную плоскость - к оспариванию допустимости доказательств или достоверности следственных действий при присяжных [10]. Граница между законным убеждением и «незаконным воздействием» проходит именно по предмету речи защитника, и проводится она судейским усмотрением. Именно в этом видится реальная неопределённость, а не в отсутствии дефиниций как таковых.

Официальные статистические данные Судебного департамента при Верховном Суде РФ и обобщения судебной практики высшей инстанции свидетельствуют о критически высокой нестабильности оправдательных решений, вынесенных судами с участием присяжных заседателей. Так, динамика отмены приговоров в отношении лиц, оправданных коллегиями присяжных, имеет стойкую тенденцию к росту: в 2021 году отменено 72,5% оправдательных приговоров в 2022 году – 65,0%, в 2203 году – 75,6%, в 2024 году – 70%, в 2025 году – 81,5 % [11].

Показатель отмен (превышающий 80% от общего числа вынесенных оправдательных решений) подчеркивает системный кризис правоприменения: подавляющее большинство вердиктов о невиновности, вынесенных народными заседателями, не выдерживают проверки в вышестоящих судах из-за процессуальных претензий к работе стороны защиты.

Судебная коллегия по уголовным делам ВС РФ связывает отмену оправдательных приговоров с соблюдением процессуальных пределов исследования при присяжных заседателях. Типичный портрет отменённого вердикта складывается не из единичного высказывания, а из совокупности признаков: систематический выход защиты за пределы фактических обстоятельств дела (заявления о давлении при следствии, о незаконных способах получения признательных показаний), отсутствие должного реагирования председательствующего и невыполнение им обязанности разъяснить присяжным, что прозвучавшее не подлежит учёту. Так, в кассационной практике отмечены дела, где защита в присутствии коллегии ставила под сомнение законность задержания и доводила сведения о незаконных способах получения явки с повинной [12], а напутственное слово и разъяснения судьи не устранили последствия таких высказываний. При этом единичные высказывания сами по себе отмены не влекут: Верховный Суд РФ оценивает фактическое влияние нарушения на содержание вопросов и ответов (ч. 2 ст. 389.25 УПК РФ).

Вместе с тем распространённая в литературе формула «критика качества расследования = дискредитация следствия» практикой поддерживается лишь отчасти. Верховный Суд последовательно разграничивает: допустимая критика – указание на противоречия, нелогичность и недостаточность доказательств обвинения [13]; недопустимая – перенесение в присутствии присяжных процессуальной плоскости: обсуждения допустимости доказательств, законности следственных действий, заявлений о подтасовке фактов. Именно по второй линии строятся недавние отмены оправдательных вердиктов [14]. 

По смыслу ст. 334 и ч. 7 ст. 335 УПК РФ присяжные оценивают только доказанность фактических обстоятельств дела; вопросы допустимости и относимости доказательств разрешает председательствующий единолично, в отсутствие коллегии (ч. 5, 6 ст. 335 УПК РФ; п. 20–23 постановления Пленума ВС РФ от 22.11.2005 № 23). Присяжным запрещено не только исследовать исключённые доказательства, но даже сообщать об их существовании.

Вместе с тем допустимость и достоверность не разделены абсолютно: условия получения показаний (например, явка с повинной без защитника) одновременно образуют и основание для исключения доказательства (ст. 75 УПК РФ), и фактор оценки его достоверности. Если судья признал протокол допустимым, защита лишается возможности объяснить присяжным, в каких условиях показания давались и почему они противоречат остальным доказательствам: доводы о незаконных методах следствия подлежат пресечению как не относящиеся к фактическим обстоятельствам дела. Перед присяжными в этом случае предстаёт признательное показание без объяснения причин самооговора - искажённая картина исследования. Показательно, что Верховный Суд подтверждает право защиты оспаривать достоверность и достаточность доказательств в присутствии присяжных, – проблема возникает именно на стыке этих прав и запрета касаться допустимости [13].

Интерес представляет сопоставление российских реалий с процессуальными стандартами стран англо-саксонской правовой семьи (США, Великобритания), где институт суда присяжных имеет многовековую историю.

В США защита и обвинение обладают широкими возможностями для детального опроса кандидатов в присяжные, выявления их скрытых предрассудков и формирования максимально объективной коллегии (институт «Voir Dire» (отбор присяжных). В российском процессе эта стадия носит гораздо более усеченный характер.

В странах общего права возражения сторон (objection) рассматриваются в динамике процесса непрерывно, однако судьи реже прибегают к тотальному запрету на обсуждение контекста происшествия, если он объясняет мотивы поведения подсудимого (например, доктрина self-defense и исследование характера взаимоотношений сторон) [15, с. 210-218].

В ряде зарубежных правопорядков оправдательный вердикт присяжных обладает абсолютной силой (принцип double jeopardy – запрет двойного преследования), и государство практически не имеет механизмов его отмены по мотивам процессуальных ошибок защиты, что гарантирует подлинную финальность судебного решения.

На основе проведенного анализа и устранения негативных тенденций судебной статистики представляется необходимым внести следующие изменения в уголовно-процессуальное законодательство:

1. Дополнение ст. 335 УПК РФ новой частью: закрепление права сторон доводить до присяжных сведения об условиях получения доказательств, необходимые для оценки их достоверности, – как кодификация позиции ВС (постановление Пленума ВС РФ № 23), с обязательной мотивированной фиксацией любого прекращения высказывания в протоколе.
2. Изменение ст. 389.25 УПК РФ: существенность нарушения, состоящего в доведении до присяжных недопустимой информации, оценивается с учётом своевременности предусмотренных ст. 243 и 258 УПК РФ мер, принятых председательствующим; отсутствие реагирования суда исключает возложение последствий на защиту.

Реализация права на защиту при рассмотрении уголовных дел судом с участием присяжных заседателей требует баланса между защитой коллегии от предубежденности и обеспечением состязательного права подсудимого на полноценную защиту. Официальная судебная статистика отмен оправдательных вердиктов (доходящая до 81,5%) свидетельствует о глубокой диспропорции и чрезмерном формализме в оценке действий адвокатов. Только законодательное укрепление прав адвоката по исследованию обстоятельств дела и выравнивание практики отмены приговоров позволит восстановить институциональное доверие к суду присяжных.