Эмотивная лексика занимает особое место в межъязыковых сопоставительных исследованиях. Она одновременно затрагивает биологическую основу эмоционального опыта человека и глубоко встроена в когнитивные привычки и нормы выражения, присущие определённой культуре. В межкультурном контексте сопоставление эмотивной лексики легко впадает в две крайности: либо постулируется межъязыковая изоморфность «базовых эмоций» и переводное соответствие принимается как само собой разумеющееся, либо преувеличивается культурная несоизмеримость, и сопоставление сводится к перечислению специфических особенностей. За последние двадцать лет сопоставительные исследования русской и китайской эмотивной лексики, стимулируемые теорией семантического поля, методом естественного семантического метаязыка и корпусным анализом, постепенно накопили комплекс взаимно верифицируемых результатов. В то же время их преобразование в педагогическую практику всё ещё остаётся слабым звеном: учебные материалы и занятия чаще всего ограничиваются схемой «дать переводное слово – привести пример предложения», не осознавая систематического сдвига семантических границ. Настоящая статья ставит целью, опираясь на основные результаты сопоставительных исследований русской и китайской эмотивной лексики, выработать аналитическую рамку, имеющую операциональное значение для двуязычного обучения.
1. Структура семантического поля: соответствие ядра и дифференциация периферии
Описание эмотивной лексики как семантического поля является наиболее зрелым методологическим путём в русско-китайских сопоставительных исследованиях. Его основная предпосылка такова: семантическое поле эмоций организовано по принципу «ядро – периферия», ядерные члены соответствуют наиболее типичному и частотному эмоциональному опыту, периферийные члены несут более тонкую семантическую дифференциацию и обслуживают более культурно специфичные ситуации употребления. Ли Цзысюань в сопоставительном исследовании русской и китайской эмотивной лексики обобщает логику дифференциации этой структуры: «ядровая часть эмоциональной лексики отражает иерархию восприятия значимости эмоций носителями языка, а основная лексика соответствует наиболее распространенным и ценностно значимым типам эмоций в национальной культуре» [1]. Это означает, что выбор ядерных слов сам по себе уже является культурной селекцией, а способ дифференциации периферийных слов ещё более обнажает детали этой селекции.
На уровне ядра степень соответствия русских и китайских семантических полей эмоций довольно высока. Оба языка образуют вокруг шести базовых эмоций чётко очерченные иерархические семантические поля, а ядерные слова обладают прямой межъязыковой соотносимостью. Основа этой соотносимости – общность базового эмоционального опыта на уровне биологического вида; как отмечается в исследованиях, «согласованность базовых эмоциональных категорий в разных языках отражает общее когнитивное понимание сущности эмоций человеком». На примере поля «печаль»: русское ядерное слово грусть и китайское «悲伤» (bēishāng) высоко сопоставимы по семантическому охвату и частоте употребления и оба выполняют функцию прототипического члена данного поля.
Однако, как только мы переходим от ядра к периферии, дифференциация двух языков проявляется незамедлительно. На периферии поля печали русское тоска определяется как «национально маркированная лексема с уникальной семантикой неопределенного духовного дискомфорта», китайское «惆怅» (chóuchàng) описывается как «меланхолия с оттенком тоски по упущенному», а «忧郁» (yōuyù) – как «длительная скрытая меланхолия». Эти определения показывают, что между тоской, «惆怅» и «忧郁» не существует взаимно однозначных переводных отношений: их семантические различия кодируют разные способы членения и разные оценочные ориентации, которые две культуры выработали для периферийной зоны семейства «печаль».
Периферийная структура поля гнева также выявляет оси дифференциации. Русское поле гнева от раздражения через злость, негодование к ярости, бешенству образует градационный ряд, развёрнутый преимущественно по оси интенсивности, причём бешенство эксплицитно маркируется как «разговорный вариант предельной интенсивности». Китайское поле гнева включает такие периферийные члены, как «恼怒» (nǎonù), «暴怒» (bàonù), «义愤» (yìfèn), причём семантические признаки «义愤» (праведное возмущение) не могут быть объяснены только интенсивностью: оно presupposes моральную правомерность и встраивает эмоциональную оценку в этическое суждение. Иными словами, периферийная дифференциация русского поля гнева развёртывается главным образом по «оси интенсивности», тогда как китайское поле дифференцируется одновременно по двум осям – «интенсивности» и «моральной легитимности». Это различие не является различием в степени лексического богатства, а представляет собой различие в принципах организации семантического поля.
Поле «радость – воодушевление» даёт дополнительный пример. В русском языке восторг является ключевым словом для выражения соответствующей эмоции, его интенсивность и оценочная окраска маркируются преимущественно адъективными модификаторами, ср. бешеный восторг, гибельный восторг. В китайском языке единого соответствия нет; этот семантический участок обслуживается сочетанием «兴奋» (xīngfèn), «狂喜» (kuángxǐ) и фразеологизмом «欢欣鼓舞» (huānxīn gǔwǔ). Это сопоставление вновь подтверждает типологическое различие: русский язык осуществляет тонкую семантическую настройку морфолого-модификационными средствами, китайский – лексической комбинаторикой [2].
2. Культурные скрипты: «как чувствовать», стоящее за эмотивными словами
Анализ семантического поля позволяет выявить, «какие слова существуют» и «как слова дифференцируются между собой», но с трудом даёт прямой ответ на более глубокий вопрос: какие способы переживания, нормы выражения и социальной уместности предполагаются этими словами. В межкультурном контексте от этого вопроса нельзя уклониться, поскольку сама организация эмоционального семантического поля уже указывает на более глубокие культурные рамки. Исследование, охватывающее русский, английский и китайский языки, показывает, что русское семантическое поле организуется вокруг «Души» и предельных экзистенциальных состояний, а эмоция рассматривается как событие «захватывающее человека целиком»; китайское семантическое поле центрируется на «关系» (guān xi) «Отношении» и целостном психофизическом равновесии, а эмоция понимается как «модус взаимодействия энергий, требующий ритуализации и баланса». Это различие «центров притяжения» объясняет, почему периферийная дифференциация русских и китайских эмоциональных слов разворачивается по разным осям: русская тоска на периферии поля печали незаменима потому, что она указывает на безобъектный духовный дискомфорт, и этот дискомфорт обретает полный смысл только в сценарии, где «душа» является эмоциональным якорем; структура «низкого кружения» китайского «惆怅» (chóu chàng) соответствует пониманию эмоций, центрированному на отношениях и ситуации. Исследование далее предупреждает, что игнорирование различий таких сценариев и прямой концептуальный перенос ведут к «семантической редукции»: русская «тоска» «сплющивается до депрессии» [3].
Исследование Чжао Сяодуна, выполненное на основе естественного семантического метаязыка (NSM), даёт систематическое скриптовое доказательство этого положения. В работе «на основе теории NSM осуществляется толкование культурных скриптов русских и китайских слов, обозначающих печаль, раскрываются семантическая общность и различия, скрытые за сложными языковыми явлениями, и репрезентируются культурные нормы и ценности, отражённые в представлениях о печали в двух языках» [4]. Это означает, что различия между русскими и китайскими словами печали не могут оставаться лишь на уровне словарных дефиниций, а должны прослеживаться до норм соответствующей культуры относительно того, «какая печаль заслуживает выражения, в каких ситуациях, кому и как».
Классическая аргументация Анны Вежбицкой имеет здесь методологическое предостерегающее значение. Она прямо указывает, что английские «sad» и «angry» не имеют точных соответствий в русском языке, поскольку способы, которыми люди объясняют собственные чувства – «частично зависят от лексической сетки, предоставляемой их родным языком» [5]. Это положение требует от сопоставительных исследований перенести внимание с «наличия или отсутствия понятий» на «сходство и различие скриптов»: различия русской и китайской эмотивной лексики в значительной степени состоят не в том, что «в китайском отсутствует некое эмоциональное понятие» или «в русском есть лишнее понятие», а в том, что внутри одного и того же эмоционального семейства два языка распределяют между разными членами различные скриптовые роли, значения интенсивности по умолчанию и разрешения на выражение.
3. Метафора и метонимия: общность когнитивных механизмов и культурная окраска
Концептуальная метафора и метонимия образуют когнитивную основу категоризации эмоций. На уровне метафорического базиса русская и китайская эмотивная лексика обнаруживает значительную общность: обе систематически привязывают абстрактный эмоциональный опыт к телесному опыту и физической причинности. Гнев в обоих языках концептуализируется как «кипение в замкнутом сосуде с последующим взрывом», страх связывается с охлаждением и утратой вертикальности. Эта общность коренится в тождестве телесной структуры человека и фундаментальном сходстве физиологических реакций эмоций.
Наличие общности делает различия ещё более заметными. Различие состоит не в том, «какой источник используется», а в направлении семантического расширения после активации источника и в культурной оценке. В семантической структуре китайского «义愤» (yìfèn) моральное вертикальное пространство, несомое «义» (справедливость/долг), переплетается с осью интенсивности гнева, что помещает это слово в позицию семантического поля, не полностью совпадающую с русским «негодованием», последнее, хотя также содержит моральную оценку, в семантическом поле определяется в большей степени градацией интенсивности (в континууме с раздражением, злостью, яростью, бешенством). В поле радости социально-ритуальное измерение, несомое китайскими «喜气» (xǐqì) и «喜事» (xǐshì), не имеет столь же высокой степени выделенности в метафорической системе русского «радость». Эти различия показывают, что «телесно-опытная» основа метафорического познания является межъязыковой общностью, однако оценочные рамки и скриптовые сети, в которые метафора входит после активации, организуются культурно специфично.
4. От сопоставления к обучению: превращение эмотивной лексики в «культурно-когнитивную единицу»
Перечисленные результаты сопоставительного анализа имеют непосредственную ценность для двунаправленного обучения китайскому и русскому языкам. Будучи преподавателем вуза, одновременно обучающим иностранных студентов китайскому языку и китайских студентов русскому языку, автор считает, что эмотивная лексика как раз является наиболее уязвимым звеном обычного обучения лексике, которое чаще всего маскируется стратегией «эквивалентного переводного слова».
Во-первых, трудности усвоения эмотивной лексики носят систематический, а не случайный характер. Недавнее исследование, посвящённое обучению русской лексике китайских студентов, подтверждает, что лексика, обозначающая внутренний мир и эмоциональные состояния человека, образует заметную лексико-семантическую трудность, коренящуюся в культурных и когнитивных различиях между русской и китайской языковыми картинами мира, а не в простом недостатке словарного запаса; такие трудности «негативно влияют на процессы запоминания, восприятия и воспроизведения лексических единиц». Это означает, что увеличение объёма вводимого материала или многократная тренировка не устраняют трудность автоматически; структурный источник трудности состоит в отсутствии у учащихся осознания необходимости локализовать русское эмотивное слово в его семантическом поле и культурном скрипте.
Во-вторых, исследования обработки эмотивной лексики во втором языке указывают на измерение, которое легко упустить. Гипотеза «эмоциональной дистанции второго языка» утверждает, что эмотивные слова имеют разные ментальные репрезентации в двух языках билингва: эмотивные слова родного языка обычно связаны с более сложной сетью опыта, тогда как эмоциональный резонанс эмотивных слов второго языка на раннем этапе может систематически недооцениваться. Педагогический вывод двойственен: нельзя предполагать, что «понимание» эмотивных слов учащимся эквивалентно семантико-эмоциональной интеграции носителя языка; в то же время, если постоянно объяснять ошибки эмоциональной дистанцией и «потворствовать» им, эмоциональная выразительность изучающих второй язык может надолго оставаться на низком уровне промежуточного языка. Поэтому в обучении необходимо обеспечивать более плотный и более контекстно закреплённый ввод, чем для нейтральной лексики, а не наоборот.
На основании сказанного автор предлагает в учебном проектировании повысить статус эмотивной лексики с «пункта словарного списка» до «культурно-когнитивной единицы». Эта работа может быть операционализирована в три этапа. Первый этап: локализация в семантическом поле. Единицей обучения является не отдельное слово, а эмоциональное поле (например, «печаль» или «гнев»), учащиеся одновременно сталкиваются с ядерными и периферийными словами и наблюдают в карте семантического поля отношения интенсивности, объектности и оценочных измерений между словами. Соположение русской «тоски» и китайских «惆怅», «忧郁» выступает не как «переводное упражнение», а как эксплицитный учебный материал о «различии способов членения»; аналогично соположение китайского «义愤» с русскими негодование, ярость, бешенство наглядно демонстрирует разный вес «моральной оси» и «оси интенсивности». Второй этап: толкование культурных скриптов. С помощью упрощённых семантических примитивов учащимся предлагается составлять для ключевых эмотивных слов мини-скрипты типа «если… то чувствую… потому что… хочу…», делая имплицитные правила чувствования и нормы выражения предметом обсуждения и сравнения. Эта операция не требует от учащихся владения полной техникой NSM, а заимствует её дух, переводя вопрос «как употребляется это слово» в вопрос «какого человека и какую ситуацию предполагает это слово». Третий этап: контекстуализированное порождение. После формирования скриптового осознания эмотивная лексика помещается в сопоставительные дискурсивные задания, чтобы учащиеся в реальных контекстах оценки, повествования и взаимодействия калибровали значения интенсивности по умолчанию и прагматическую уместность. Для обучения русскому языку китайских студентов акцент следует делать на градациях интенсивности, выражаемых аффиксами и адъективными модификаторами; для обучения китайскому языку иностранных студентов – на семантической тонкой настройке, достигаемой лексической комбинаторикой и контекстуальной зависимостью.
Сопоставительные исследования русской и китайской эмотивной лексики уже позволяют отказаться от двух упрощённых позиций: эмотивные слова не являются ни культурно нейтральными понятийными ярлыками, ни несопоставимыми культурными монадами. На уровне ядра они разделяют когнитивный каркас, задаваемый базовым эмоциональным опытом; на уровне периферии они дифференцируются в соответствии с логикой членения, осями оценки и нормами выражения каждой культуры. Ценность сопоставительных исследований в межкультурном контексте состоит не в составлении списка «соответствует – не соответствует», а в выявлении измерений и механизмов, в которых происходит дифференциация. Для преподавателей и студентов, движущихся между китайским и русским языками, обучение эмотивной лексике приобретает поэтому значение, выходящее за пределы лексического уровня: это один из наиболее непосредственных входов к осознанию того, что «сам способ чувствования может быть сформирован языком».
.png&w=384&q=75)
.png&w=640&q=75)