.png&w=384&q=75)
Каждая страна с учётом своей специфики формирует собственную модель социальной политики. Прежде чем вести речь о моделях реализации социальной политики в странах с развитой системой рыночных отношений, следует остановиться на общих условиях, в которых происходит данный процесс. Огромное влияние на систему социальной политики оказывают основополагающие нормы и ценности того общества, в котором эта система функционирует. Социальная политика как бы зеркало, отражающее глубоко укоренившиеся социальные ожидания населения в целом. Эти, формирующиеся вне формальной структуры социальной политики ожидания, зачастую определяют её общий характер и потенциал. Однако в других обществах сильное влияние оказали радикальные и ориентированные на рынок концепции 80-х гг., когда результат деятельности отраслей социальной сферы во все возрастающей степени рассматривается как товар, который можно покупать и продавать на рынке. Эта концепция делает акцент на эффективность, которую рыночные стимулы могут привнести в систему предоставление социальных услуг, а также на тот вклад, который, как считается, эти стимулы вносят в содержание будущего роста расходов на отрасли социальной сферы. Тем не менее, концепция, в соответствии с которой социальные услуги рассматриваются как рыночный товар, хотя и обсуждалась в некоторых, определяющих политику кругах, не была принята ни в одной европейской стране. Не менее мощным фактором, способствующим проведению реформ в социальной политике, является структура и состояние национальной экономики в целом. Макроэкономическая политика во всё большей степени отражает глубокую озабоченность относительно конкурентоспособности каждой отдельной страны в период глобализации промышленного производства и торговли.
Мы приступаем к сопоставительному анализу социальной политики пяти государств, представляющих различные типологические полюсы в классификации Г. Эспинг-Андерсена, модифицированной под влиянием позднейшей эмпирики классический трехмодельный подход недостаточен для объяснения реальных практик [1, с. 34–38]. Однако мы утверждаем, что в XXI веке социально-экономические изменения значительно влияют на социальное государство и его социальное развитие и роль [2, с. 24]. В частности, Испанию нельзя свести к «консервативно-корпоративистской» категории, а Японию – к «либеральной». Мы предлагаем учитывать не только степень декомодификации труда, но и так называемый «семейный капитал» и институциональную память политических режимов.
1. Мы рассматриваем США не как однородную либеральную модель, а как систему «скрытых социальных расходов» через налоговые вычеты [3, с. 112–115]. Наибольший налоговый вычет связан с индивидуальными подоходными налогами составил 237 миллиардов долларов из-за пониженных ставок на дивиденды и прирост капитала [4, с. 203]. Программа Employer-Sponsored Health Insurance (ESHI) фактически перекладывает социальное обеспечение на частный сектор, создавая зависимость работника от конкретного работодателя – феномен, мы называем «рекомодификация через рынок». Medicaid и SNAP (дополнительное питание) функционируют как минимальная сетка безопасности, но их охват субъективно определяется штатным законодательством, что порождает внутристрановое неравенство, сопоставимое с разрывом между странами [5, с. 89]. Социальная политика США строится не на принципе всеобщности, а на «условной заслуженности», где бедность воспринимается как индивидуальная провал, а не системный дефект [6, с. 476].
2. Германия: корпоративизм, модифицированный демографическим кризисом. Немецкая модель, унаследованная от бисмарковской системы, базируется на принципе страхования по статусу, где консервативные государства опираются на системы социального страхования, которые активно поддерживают социальный статус [7, с. 156–159]. Мы подчеркиваем, что реформы 2023-2024 годов не уничтожили, а трансформировали корпоративизм: введение граждан-пособий (Bürgergeld) с санкциями в 10%, 20% и 30% на 1, 2 и 3 месяца, более высокие лимиты на жилье и активы, приоритет обучения над трудоустройством [8, с. 234]. Особенностью является «двойная федерализация». Бундесвербанд по трудоустройству (BA) децентрализован, но финансируется из централизованного взноса, что создает противоречие между локальной адаптацией и единой стандартной базой [9, с. 312].
3. Швеция: универсализм под давлением глобализации и миграции. Шведская модель классически интерпретируется как «декоммодифицирующая» в высшей степени, однако мы фиксируем эрозию универсализма после реформ 1990-х годов. Дания и Швеция внедрили программы EITC с 2004 и 2007 годов соответственно [10, с. 178–181]. Мы выделяем новый феномен – «селективный универсализм»: Дания, Норвегия, Швеция и Нидерланды подходят к этой категории, где социальная защита обеспечивается правительством, и достигается дефамилизация [11, с. 445]. Миграционный кризис 2015 года обнажил напряжение между этническим гомогенитетом (исторически формировавшим солидарность) и мультикультурной реальностью [12, с. 445].
4. Испания: периферийный средиземноморский корпоративизм и роль католической семьи. Испанию мы рассматриваем как «асимметричный корпоративистский» режим с сильной ролью семьи как института социального страхования [13, с. 92–95]. После Франко социальная политика была реконструирована не как универсальная система, а как расширение страховых схем для формально занятых, оставляя информальный сектор и молодежь на совести межпоколенческой поддержки. Пенсионная система остается высокозамещающей, но детские пособия минимальны, что отражает приоритет «старших» над «младшими» в распределительной логике [14, с. 267]. Следует подчеркнуть уникальность «автономного федерализма». Каталония и Страна Басков имеют собственные системы социальной помощи, что создает внутренний архипелаг социальных стандартов. Это противоречие между централизованным страхованием и децентрализованной помощью мы называем «вертикальным корпоративизмом» [15, с. 189].
5. Япония: азиатская модель «социального государства без социального государства». Япония представляет собой парадокс – Япония потратила только 14.0% своего ВВП на социальные расходы, ниже чем многие другие страны ОЭСР: эта цифра сравнима с 15,4% в США, 20,4% в Великобритании, 19,8% в Италии, 26,6% в Германии, 28,3% во Франции, и 32,5% в Швеции [16, с. 234–237]. Мы называем это «встроенным корпоративизмом», где социальная политика эмбрионально связана с экспортной моделью развития. Особенностью является «патерналистская декомодификация»: пожизненное найм обеспечивал стабильность, но его крах привел к росту неполной занятости, которые попадают в «социальный вакуум» между корпоративной защитой и государственной помощью [17, с. 401]. В 2019 году Япония выделила менее 2% своего ВВП на семейные пособия, по сравнению с примерно 3,5% во Франции и Швеции [18, с. 156].
Таким образом, традиционная типология социальных государств требует расширения. Необходимо включить переменные «семейного капитала», «институциональной памяти» и «федеративной асимметрии». США демонстрируют либерализм через налоговый корпоративизм, Германия – эволюцию корпоративизма под давлением демографии, Швеция – эрозию универсализма в условиях глобализации, Испания – периферийный корпоративизм с вертикальной фрагментацией, Япония – встроенный корпоративизм, компенсируемый семейным уходом. Будущие исследования должны фокусироваться не на макропоказателях расходов, а на микроинституциональных механизмах передачи социальных рисков между государством, рынком и семьей.
.png&w=640&q=75)
