Введение
Каждая лингвокультура по-своему распоряжается тем, насколько открыто человек говорит о своих переживаниях и о значимости происходящего. Где-то принято выражать чувства прямо, где-то ценится сдержанность и умолчание. Английская речевая традиция тяготеет ко второму, и одно из самых заметных её проявлений на уровне языка получило название understatement, или недосказанность. Дж. Майкс утверждал, что у англичан вместо души эта самая недосказанность [21, с. 26], и за данным высказыванием стоит давнее наблюдение о связи приёма с национальным характером.
Изучение недосказанности развивается по трём различным аспектам. В одних работах её описывают как стилистический приём с устойчивым набором маркеров, в других как лингвокультурную категорию, отражающую ценности английского общества (Власова, Джиоева [2; 3]), в третьих как стратегию дистанцирования внутри теории вежливости (Кузьменкова [6], Новикова и Бондарь [7]). Каждый аспект даёт свои результаты, однако культурологические описания редко опираются на систематический разбор языковых форм, а перечни стилистических средств обычно не объясняют, зачем говорящий выбирает то или иное средство в конкретной ситуации. Более того, большинство исследований обращается к устной речи, тогда как поведение приёма в художественной прозе остаётся слабо изученным.
Цель статьи в том, чтобы описать функции недосказанности в британской прозе и показать, какими языковыми средствами эти функции обеспечиваются, соединив культурный, прагматический и стилистический аспекты. Объектом служит сам приём недосказанности, предметом служат его функции и способы языкового выражения в произведениях разных жанров и эпох.
Недосказанность в работе понимается как намеренное занижение масштаба сказанного по сравнению с тем, чего требует ситуация: словесная форма оказывается слабее реального положения дел, а собеседник достраивает недостающее по контексту. Наиболее известную формулу дал Хюблер, говоря о намерении сказать меньше, чем имеется в виду; в изложении Ивановой [5, с. 253] это уточняется так, что сказанное опускается ниже ожидаемого уровня шкалы, а подразумеваемое стоит выше.
Часть путаницы вокруг термина связана с тем, что недосказанность смешивают с литотой, мейозисом, эвфемизмом и иронией. В работе описывается их различие. Мейозис и литота различаются способом занижения: мейозис подбирает лексику с заниженной семантикой, литота отрицает противоположное (not bad вместо good) [17, с. 99]. Эвфемизм заменяет нежелательное наименование более мягким и тем самым уходит от прямой номинации, тогда как недосказанность называет вещь, но в уменьшенном масштабе. Все три средства служат способами реализации недосказанности, но сами по себе ею не являются: приём опознаётся по контексту, а не по форме. Ирония стоит ближе всего, и всё же отличается обязательной критической позицией говорящего; недосказанность такой позиции не требует и допускает вполне доброжелательные употребления [22, с. 133].
Опираясь на изученную литературу и на собственный разбор материала, в работе выделено четыре функции приёма. Социально-регулирующая связана с управлением ходом общения, когда неприятное сообщается без прямого столкновения; на такие стратегии указывают Кузьменкова, описывающая недосказанность как антиконфликтное средство [6], и Власова [2]. Эмоционально-защитная описывает случаи, когда занижение оберегает самого говорящего от необходимости называть невыносимое; ещё Болл связывал приём с психологической защитой и называл его компромиссом между хорошими манерами и правдивостью [9]. Идентификационная функция маркирует принадлежность к определённой культурной или социальной общности, прежде всего к образу джентльмена с его культом самообладания [4, с. 158]. Оценочная функция передаёт скрытую похвалу или осуждение через само расхождение между словом и реальностью. Юмористический эффект не выделятся в отдельную функцию: в комической прозе он возникает как следствие остальных, когда читателю виден разрыв между сдержанным словом и подлинным масштабом события.
Устойчивость приёма в английской культуре поддерживается системой связанных концептов: stiff upper lip (самообладание), privacy (неприкосновенность личного пространства), modesty и restraint (скромность и сдержанность), fair play. Каждый из них описывает одну сторону общей установки, по которой человеку не следует навязывать окружающим свои эмоции и претензии на значимость. Кейт Фокс прямо формулирует «правило understatement», по которому мучительная болезнь описывается как лёгкая досада, а потрясающее зрелище как нечто довольно милое [12, с. 27]. Джиоева показывает, что для англичанина это не сознательный стилистический выбор, а почти автоматическая часть психологии [3, с. 14].
Объекты и методы исследования
Материалом послужили десять произведений британской прозы, отобранных по жанру и периоду. Юмористическую прозу конца XIX и первой половины XX века представляют «Трое в лодке, не считая собаки» Джерома К. Джерома (1889) [16] и «Оставайся невозмутимым, Дживс!» П. Г. Вудхауза [24]. Юмористику конца XX века представляют «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса (1979) [8] и «Дневник Бриджет Джонс» Хелен Филдинг (1996) [11]. Серьёзную прозу начала XX века представляют «Сага о Форсайтах» Джона Голсуорси [13] и «Разрисованный покров» Сомерсета Моэма [19]. К серьёзной прозе конца XX и начала XXI века отнесены «Остаток дня» Кадзуо Исигуро (1989) [15], «Белые зубы» Зэди Смит [23], «Маленький остров» Андреа Леви [18] и «Искупление» Иэна Макьюэна [20]. Все авторы британцы, и действие во всех текстах происходит в Великобритании, что важно для чистоты материала. Охват более чем в сто лет позволяет проверить, меняется ли характер приёма со временем.
Анализ носит качественный характер. Корпус примеров собран сплошной выборкой: в каждом тексте фиксировались фрагменты, где между сказанным и требуемым ситуацией возникает намеренное расхождение, а сказанное заведомо меньше подразумеваемого. Языковая сторона каждого случая разобрана в рамках стилистики декодирования И. В. Арнольд [1], которая рассматривает текст как систему кодов, последовательно расшифровываемых читателем. Для наречий степени привлекалась типология Хюблера в изложении Ивановой [5, с. 254]: аппроксиматоры (almost, nearly), диминизаторы (a little, somewhat, slightly), минимизаторы (a bit, barely, hardly) и компромизаторы (quite, rather, sort of), которые объединены под названием детенсификаторов. Прагматический аспект описан через максимы вежливости в трактовке Новиковой и Бондарь [7] и через понятие охраны «лица» Брауна и Левинсона [10]; восстановление подразумеваемого смысла опирается на импликатуру в смысле Грайса [14].
Результаты и их обсуждение
Чаще всего недосказанность обслуживает регуляцию общения. Когда Вустер спрашивает Дживса, как прошёл приём, тот отвечает: «Reasonably satisfactorily, sir» [24, с. 4], хотя вечер был испорчен. Здесь работает мейозис: аппроксиматор reasonably и нейтральное satisfactorily накладываются друг на друга, и каждое следующее слово снимает категоричность предыдущего. Дживс сообщает неприятное, не превращая это в обвинение, и оберегает достоинство обеих сторон. В «Искуплении» Макьюэна тот же социальный механизм выходит на уровень официального языка: газетная формула о британской армии во Франции, которая «making strategic withdrawals to previously prepared positions» [20, с. 3], через отглагольные существительные и нейтральные определения убирает из текста слова «отступление» и «разгром», и сама героиня распознаёт в этом эвфемизм. Перед нами инструмент информационной политики, охраняющий «лицо» государственного института. У Джерома пьяное состояние двух персонажей, не заметивших, что легли в одну постель, описано как «they... were slightly jolly, too» [16, с. 128]: эвфемизм jolly усилен диминизатором slightly, а рассказчик фиксирует факт без осуждения.
Вторая группа случаев связана не с собеседником, а с самим говорящим, которому проще не называть тяжёлое прямо. Узнав, что Земля уничтожена, Артур у Адамса роняет: «I'm a bit upset about that» [8, с. 45]. Минимизатор a bit при upset создаёт разрыв между катастрофой планетарного масштаба и её словесным оформлением, и именно этот разрыв даёт комический эффект. У Исигуро тот же приём звучит уже без всякого юмора: вспоминая вечер, когда умер его отец, Стивенс называет своё состояние «somewhat downcast» [15, с. 110], причём во внутреннем монологе, где нет собеседника, перед которым нужно держать лицо. Занижение здесь обращено внутрь и охраняет образ безупречного профессионала, для которого признание горя несовместимо с ролью. В «Разрисованном покрове» Уолтер выслушивает признание жены о возможной беременности от другого и отвечает: «It's a bit awkward, isn't it?» [19, с. 236]. Минимизатор a bit и разделительный вопрос удерживают самообладание там, где прямая реакция разрушила бы его.
Третья группа примеров показывает, как занижение сигнализирует о культурной принадлежности. О себе как игроке в бридж персонаж Голсуорси говорит: «I should describe myself as a very good player in the second class» [13, с. 56], хотя на деле силён; заниженная самооценка тут почти обязательна, потому что открытая похвала себе нарушила бы кодекс. В «Белых зубах» Смит учёный, создавший трансгенную мышь, на восторженную реакцию отвечает «It fills the time» [23, с. 347], а авторская ремарка mock humble прямо называет приём осознанной игрой. Показательно, что персонаж принадлежит к ассимилированной среде, а глава носит название «More English than the English»: занижение работает здесь как усвоенный извне код. В финале «Дневника Бриджет Джонс» героиня на долгожданное признание отвечает «Rather nice to hear» [11, с. 307], воспроизводя ту же сдержанную интонацию.
Реже всего встречается оценочная функция, и почти исключительно в серьёзной прозе. У Леви офицер намеренно проезжает на машине по пепелищу, где погибли солдаты, а рассказчик роняет: «it was a bit of a handy short cut for him» [18, с. 307]. Нейтральная идиома о срезанном пути исключает любое прямое осуждение, и горечь говорящего передаётся именно масштабом расхождения между словом и поступком. Это близко к тому, что Нойхаус называет критической импликатурой [22, с. 133].
Сопоставление всех текстов даёт несколько устойчивых наблюдений. Детенсификаторы из классификации Хюблера встречаются во всех десяти произведениях независимо от жанра и года, от Джерома до Леви, и остаются самым частотным языковым средством. Столь же стабилен набор стилистических приёмов: мейозис лидирует везде, литота заметнее в серьёзной прозе, эвфемизм встречается реже. Минимизатор a bit и близкие к нему формы обнаруживаются при всех четырёх функциях, и его конкретное значение задаётся не самим словом, а контекстом и тем, на кого направлено занижение, на собеседника или на себя.
Функциональный профиль приёма при этом подвижен. Социально-регулирующая функция представлена во всех текстах примерно одинаково и опирается чаще на пассивные и вводные псевдоадвербиальные конструкции (I expect the fact is, I daresay). Эмоционально-защитная функция от ранней прозы к поздней всё чаще обращается внутрь: если у Джерома рассказчик сохраняет невозмутимость перед другими, то у Исигуро и Смит занижение защищает говорящего от того, что он сам себе не решается назвать. Идентификационная функция в ранних текстах маркирует класс, а в постколониальной прозе Смит и Леви становится видимой как код, который усваивают извне и порой называют прямо. Оценочная функция остаётся наименее частотной и требует от читателя полного знания контекста.
С прагматической точки зрения наиболее последовательно соблюдаются максима такта (преимущественно в социально-регулирующих случаях) и максима скромности (в идентификационных), тогда как охрана «лица» по Брауну и Левинсону хорошо описывает эмоционально-защитные употребления. Часть примеров, где занижение направлено внутрь, в логику вежливости укладывается лишь отчасти, и это указывает на пределы чисто прагматического объяснения приёма.
Заключение
Недосказанность в британской прозе ведёт себя как самостоятельная прагматическая категория, а не как один из стилистических приёмов: литота, мейозис и эвфемизм лишь обслуживают её. На материале десяти произведений с 1889 по 2004 год видно, что языковая основа приёма устойчива, а функции меняются в зависимости от жанра и художественной задачи. В юморе занижение продолжает порождать комизм и через сто лет после Джерома; в серьёзной прозе оно обслуживает регуляцию общения, эмоциональную защиту, маркировку идентичности и скрытую оценку. К концу XX века приём перестаёт быть привычкой одного класса и превращается в узнаваемый культурный код, который можно усвоить, обыграть с иронией или опознать со стороны. Полученные наблюдения применимы в курсах стилистики, лингвокультурологии и теории перевода, где буквальное прочтение занижения ведёт к потере смысла.
