Публичная речь сегодня выполняет не только информативную функцию, но и служит средством самопрезентации говорящего и инструментом выстраивания отношений с аудиторией. То, что и как человек произносит в публичном пространстве, обнаруживает его языковую личность – закреплённый в текстах способ владения языком, отражающий мировоззрение и речевой опыт носителя [1].
В типологии языковых личностей принято различать носителей разной речевой компетенции – от элитарного типа до сниженного, просторечного [2]. Для русской публичной речи рубежа XX–XXI веков характерно сближение литературного и нелитературного регистров: складывается усреднённый тип говорящего, свободно переходящего с кодифицированного языка на разговорный и обратно [3]. При этом речь становится одним из основных средств конструирования публичного образа, поскольку именно языковые средства формируют имидж медийной персоны [4].
Показательным материалом для подобного анализа служит языковая личность А. Волочковой. Её речевое поведение совмещает два разнородных начала. С одной стороны, оно сформировано академической средой – балетным образованием (Академия русского балета имени А.Я. Вагановой), работой в Мариинском и Большом театрах. С другой стороны, многолетнее пребывание в шоу-бизнесе сблизило её речь с эпатажной, нарочито «неправильной» манерой современных медиа, где граница между нормой и антинормой нередко размывается.
Этот контраст порождает заметные лексические особенности. С одной стороны, А. Волочкова пользуется книжной лексикой без сниженных вкраплений: генезис, артефакт, апофеоз, парадокс, ипостась, аутентичность, когорта, тандем, экзистенциальный, препоны [9]. В её речи такие слова нередко утрачивают терминологическую точность и работают как знаки причастности к культурной среде, маркируя принадлежность говорящего к «высокой» культуре [5].
С другой стороны, в её речи широко представлены сниженные единицы – разговорные, просторечные и жаргонные: балдеть, недвижка, тащиться, по кайфу, кайфово, отпад, поржать, парить мозги, делать подставы, повестись на что-либо, переклинивает крышу [10, 11]. Сюда же относятся грубо-просторечные и бранные обороты (голимая дешёвка, гребаный беспредел, зачморить, быдляческое сообщество) и оценочные клише разговорной речи (по барабану, ну окей, говорить правду-матку) [11]. Отдельную группу образуют элементы фольклорной стилизации: люди добрые, душа моя сердечная, хорошие люди [10, 12]. Соединение книжного и сниженного регистров в пределах одного идиолекта создаёт речевой портрет говорящего, который одновременно стремится соответствовать нормам публичного общения и сокращать дистанцию с массовым адресатом, переходя на близкий и понятный аудитории язык [3].
Стилистический контраст в пределах высказывания выступает одним из приёмов языковой игры – намеренного, эстетически значимого нарушения языкового знака [6]. В речи А. Волочковой языковая игра сопровождается семантическими сдвигами и подчёркнутой самономинацией: единственная и неповторимая, великая русская балерина, прима-балерина всея Руси, я – звезда, я – институция, я – величина [10, 11]. В сочетании я – институция наблюдается семантический сдвиг: существительное институция, обозначающее устойчивое общественное установление, переносится на отдельную личность и служит средством самовозвеличивания, то есть самомифологизации.
С языковой игрой связана лингвокреативность – способность говорящего к индивидуальному словотворчеству [6, 7]. Авторские образования живу по-волочковски и включить Волочкову построены по продуктивным словообразовательным моделям и придают высказыванию дополнительную экспрессию. Подобные приёмы свидетельствуют о принадлежности говорящего скорее к среднелитературному типу речевой культуры, для которого допустимо отступление от нормы в выразительных целях [3].
Снижение стиля до разговорных и жаргонных конструкций особенно заметно в эмоционально напряжённых фрагментах – там, где речь идёт об обмане, предательстве, конфликте. В состоянии аффекта говорящая перестаёт удерживать литературную норму как осознанную рамку и переходит на первичную речевую культуру, то есть на навыки повседневного, бытового общения, усвоенные раньше литературной нормы. На синтаксическом уровне это проявляется в нагнетании риторических вопросов и восклицаний с параллельной структурой: «Ты думаешь, я не любила? Любила!»; «Ты спрашиваешь, почему мне плохо…»; «Неужели я могла подумать, что мать меня бросит?» Ритмический повтор опорных смыслов сближает такую речь с народно-разговорной [12].
Устойчивой чертой идиолекта являются просторечные грамматические формы. Регулярно встречается форма нету вместо нормативного нет [11]. Эта форма представляет собой результат не редукции, а наращения (исторически нет + усилительная частица), закрепившийся в разговорной речи; в публичные выступления она проникает как сигнал неофициального, доверительного общения со зрителем.
На орфоэпическом уровне отмечаются ненормативные ударения. Так, вместо нормативного афе́ра говорящая произносит афёра [9]; сходным образом смещается ударение в слове вероиспове́дание, которое получает разговорный облик вероисповеда́ние. Такие орфоэпические ошибки в речи публичных лиц неоднократно описаны в специальной литературе [8]. Вместе с тем А. Волочкова обнаруживает способность к самокоррекции: оговорившись («человек большого ранга»), она тут же исправляется – «высокого ранга». Самоисправление указывает на наличие языковой рефлексии [3] и на установку говорящего на эффективную коммуникацию [2].
Преимущественно непроизвольное снижение стиля можно рассматривать в рамках аффективной стилизации – управляемого нарушения нормы, при котором эпатажный образ закрепляется за счёт контраста между книжной нормой и срывом в просторечие. Поскольку говорящая владеет нормой и при необходимости возвращается к книжной лексике, её идиолект описывается как гибридный регистр: норма ей известна, но в аффективно заряженных ситуациях происходит уход в первичную речевую культуру.
Типичной для современной устной речи чертой является нарушение склонения числительных. В рассказе о датах и числах регулярно встречаются формы в двухтысячи третьем году вместо нормативного в две тысячи третьем году и с двухтысячи четвёртого вместо с две тысячи четвёртого: количественно-порядковое сочетание ошибочно оформляется как одно сложное слово. Сюда же относится форма семиста вместо нормативной семисот (родительный падеж числительного семьсот) [9]. Подобные ошибки настолько распространены в устной публичной речи, что в литературе нередко описываются как складывающаяся «новая норма» просторечия [8].
Таким образом, языковая личность А. Волочковой определяется двумя разнонаправленными тенденциями. Говорящая находится на границе элитарной речевой культуры, унаследованной от академического балетного образования, и эпатажной массовой культуры, причём нарушение речевых норм чаще оказывается ненамеренным.
Её идиолект представляет собой гибридное образование, в котором стилистическое снижение и демократизация речи становятся инструментами самопрезентации. Аффективная стилизация проявляется в нарочитой экспрессии (офигеешь, парить мозги), самомифологизация – в авторских номинациях и самовозвеличивающих формулах. Демократизация речи выражается в осознанном снижении стиля: жаргонизмы и просторечные формы служат знаками доступности и близости к массовому адресату. При этом языковая рефлексия и способность к самокоррекции [2] показывают, что лишь часть отступлений от нормы является осознанным риторическим приёмом, тогда как большинство отклонений носит непроизвольный характер. В этом и состоит специфика рассматриваемой языковой личности: владея литературной нормой, говорящая систематически выходит за её пределы – отчасти намеренно, отчасти под действием аффекта и привычек первичной речевой культуры.
