Под параллельным импортом принято понимать ввоз на территорию государства оригинальных товаров, маркированных товарным знаком и введённых в гражданский оборот за рубежом самим правообладателем или с его согласия, лицом, не получившим разрешения правообладателя на импорт. От контрафакта в собственном смысле слова параллельный импорт отличается принципиально: предметом ввоза выступает подлинная продукция, изготовленная правообладателем, а нарушение усматривается лишь в несанкционированном пересечении товаром границы. До 2022 года параллельный импорт в России рассматривался как форма нарушения исключительного права, однако массовый уход иностранных компаний с отечественного рынка и применение к Российской Федерации беспрецедентных ограничительных мер заставили законодателя радикально пересмотреть подход. Исследование этой эволюции представляет значительный теоретический и практический интерес, поскольку затрагивает фундаментальный для права интеллектуальной собственности институт исчерпания исключительных прав.
Существо института исчерпания состоит в том, что после первого правомерного введения товара в гражданский оборот правообладатель утрачивает возможность контролировать его дальнейшее обращение: перепродажа, дарение или иное распоряжение конкретным экземпляром не требуют согласия обладателя товарного знака. В зависимости от территории, на которой должно состояться первое введение в оборот, различают три принципа исчерпания: международный, при котором право исчерпывается продажей товара в любой точке мира; региональный, связывающий исчерпание с введением товара в оборот на территории интеграционного объединения; и национальный, при котором юридическое значение имеет лишь введение товара в оборот внутри соответствующего государства. Статья 6 Соглашения по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности (ТРИПС) намеренно оставляет выбор режима исчерпания на усмотрение государств-участников, превращая его в инструмент национальной экономической политики [1]. В отечественной доктрине исчерпание традиционно рассматривается как имманентное ограничение исключительного права, обеспечивающее баланс интересов правообладателя, участников оборота и общества: подобный подход обосновывается, в частности, в работах Л.В. Сагдеевой [2, с. 55–70] и в классической монографии В.В. Пироговой, заложившей основы отечественного изучения параллельного импорта [3].
Российская модель исчерпания сформировалась как ограничительная. Статья 1487 Гражданского кодекса Российской Федерации закрепляет национальный принцип: не является нарушением исключительного права использование товарного знака в отношении товаров, введённых в гражданский оборот непосредственно правообладателем или с его согласия именно на территории Российской Федерации [4]. С созданием Евразийского экономического союза национальный принцип был дополнен региональным: в соответствии с приложением № 26 к Договору о ЕАЭС исчерпание наступает при введении товара в оборот на территории любого государства – члена Союза [5]. Практическим следствием такой модели являлась возможность правообладателя контролировать каналы импорта, добиваясь взыскания компенсаций с параллельных импортёров, изъятия и уничтожения ввезённых товаров, что превращало институт исчерпания в действенный инструмент сегментации рынков и поддержания ценовой дифференциации.
Важнейшей вехой в развитии рассматриваемого института стало Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 13.02.2018 № 8-П, вынесенное по жалобе общества, ввозившего оригинальную медицинскую бумагу для аппаратов ультразвуковой диагностики без согласия правообладателя [6]. Конституционный Суд, не поставив под сомнение сам национальный принцип исчерпания, сформулировал ряд принципиальных позиций: ответственность параллельного импортёра не может быть тождественной ответственности лица, распространяющего поддельную продукцию; уничтожение оригинальных товаров допустимо лишь в случае их ненадлежащего качества или угрозы безопасности; наконец, суд вправе отказать правообладателю в защите при его недобросовестном поведении, в том числе при ограничении поставок на российский рынок в связи с следованием режиму санкций против Российской Федерации. Последняя оговорка, казавшаяся в 2018 году периферийной, по существу предвосхитила регуляторный поворот 2022 года.
Радикальные изменения произошли весной 2022 года, когда массовое приостановление деятельности иностранных правообладателей поставило под угрозу товарное насыщение внутреннего рынка. Федеральным законом от 08.03.2022 № 46-ФЗ Правительство Российской Федерации было наделено полномочием определять перечни товаров, в отношении которых не применяются отдельные положения Гражданского кодекса о защите исключительных прав [7]. Во исполнение данной нормы Постановлением Правительства Российской Федерации от 29.03.2022 № 506 полномочие по утверждению конкретного перечня было делегировано Министерству промышленности и торговли Российской Федерации [8], которое реализовало его приказом от 19.04.2022 № 1532, включив в перечень широкую номенклатуру товаров – от электроники и автомобильных запчастей до парфюмерии – по брендам, правообладатели которых ограничили поставки в Россию [9]. Завершающим элементом конструкции стал Федеральный закон от 28.06.2022 № 213-ФЗ, прямо установивший, что использование результатов интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации, выраженных в товарах из правительственного перечня, не является нарушением исключительного права и не влечёт гражданско-правовой, административной и уголовной ответственности [10]. Механизм, задуманный как временный, продлевался ежегодно и в декабре 2025 года был пролонгирован на 2026 год; при этом перечень товаров пересматривается ежеквартально и последовательно сокращается по мере локализации производств и насыщения рынка, что демонстрирует его гибкий, ситуативный характер [11].
Оценивая юридическую природу действующего механизма, следует подчеркнуть, что законодатель не перешёл к международному принципу исчерпания: статья 1487 ГК РФ сохраняет прежнюю редакцию, а параллельный импорт легализован не универсально, а лишь в отношении товаров из ведомственного перечня. Юридико-технически избран приём изъятия из режима ответственности, а не реконструкция самого института исчерпания. Ввозимые в рамках механизма товары являются оригинальными, проходят таможенное оформление, маркировку и фитосанитарный и иной контроль, что принципиально отличает параллельный импорт от оборота контрафактной продукции. Как отмечает Б.А. Шахназаров, подобное решение носит компромиссный характер: оно позволяет оперативно реагировать на дефицит критически значимых товаров, не разрушая общей архитектуры права интеллектуальной собственности и сохраняя возможность возврата к ограничительной модели [12].
Доктринальная дискуссия о выборе оптимального режима исчерпания ведётся давно и далека от завершения. Сторонники международного принципа апеллируют к развитию конкуренции, снижению потребительских цен и недопустимости искусственной сегментации рынков, тогда как их оппоненты указывают на подрыв стимулов к инвестициям в продвижение брендов и локализацию производства, риски ослабления контроля качества и разрушения официальных дистрибьюторских сетей. О.В. Сивинцева, анализируя опыт крупнейших экономик мира, показывает, что выбор режима исчерпания повсеместно определяется не догматическими, а прагматическими соображениями торговой политики [13, с. 112–125]. Н.А. Воронцова и А.Т. Ганиева приходят к выводу, что разделение режимов исчерпания носит во многом условно-релятивный характер и что в современных условиях прослеживается тенденция к формированию смешанного, ситуативного режима; применение международного принципа, по мнению авторов, минимизирует саму возможность оказания на государство внешнего экономического давления [14, с. 95–106]. Российский опыт 2022–2026 годов служит наглядной иллюстрацией этих тезисов: перечневый механизм фактически представляет собой ситуативное сочетание регионального принципа как общего правила и международного – для отдельных категорий товаров.
Функционирование механизма параллельного импорта сопряжено с рядом практических проблем. Первая из них – гарантийное обслуживание и ответственность за качество: поскольку иностранный производитель не принимает на себя обязательств перед российскими потребителями, бремя гарантии ложится на импортёра и продавца в соответствии с законодательством о защите прав потребителей, что требует от участников оборота формирования собственной сервисной инфраструктуры. Вторая проблема – доказывание оригинальности товара: в отсутствие прямых договорных связей с правообладателем импортёр вынужден подтверждать легальность происхождения продукции цепочкой товаросопроводительных документов, а таможенные органы – разграничивать параллельный импорт и контрафакт, в том числе с использованием таможенного реестра объектов интеллектуальной собственности. Третья группа рисков связана с электронной торговлей: маркетплейсы, агрегирующие предложения тысяч продавцов, объективно ограничены в возможностях проверки происхождения каждого товара, что обостряет вопрос о распределении ответственности между платформой и продавцом. Наконец, сохраняется неопределённость долгосрочного планирования: ежеквартальный пересмотр перечня затрудняет выстраивание устойчивых логистических цепочек и оценку инвестиционных рисков.
Перспективы развития рассматриваемого института связаны с выбором стабильной модели исчерпания исключительных прав. Возвращение к ограничительной модели в полном объёме возможно лишь при нормализации внешнеэкономических условий и возобновлении официальных поставок; универсальный переход к международному принципу, напротив, требует изменения приложения № 26 к Договору о ЕАЭС, поскольку одностороннее решение России вступило бы в противоречие с её интеграционными обязательствами. Наиболее вероятным представляется сохранение дифференцированного подхода, при котором режим исчерпания определяется применительно к категориям товаров с учётом состояния конкуренции, уровня локализации и социальной значимости продукции. Подобная модель нуждается, однако, в законодательном оформлении на уровне федерального закона и союзного права, а не ведомственных перечней, что повысило бы предсказуемость регулирования для участников оборота.
Подводя итог, следует констатировать, что за короткий период российское право проделало путь от жёсткой ограничительной модели, в которой параллельный импорт рассматривался как правонарушение, к гибкому ситуативному механизму его легализации, продиктованному чрезвычайными внешнеэкономическими обстоятельствами. Правовая позиция Конституционного Суда Российской Федерации 2018 года, связавшая защиту исключительного права с добросовестностью правообладателя, идейно подготовила этот переход. Действующий перечневый механизм доказал свою работоспособность как антикризисный инструмент, однако его временный характер и ведомственный уровень регулирования не отвечают потребностям устойчивого оборота. Задачей ближайших лет становится выработка постоянной, согласованной с партнёрами по Евразийскому экономическому союзу модели исчерпания исключительных прав, обеспечивающей баланс интересов правообладателей, импортёров и потребителей.
